Ведьмины тропы

Емка свалила в тот же льняной кус ровные мотки, на прощание оскалила зубы, добрая душа. Аксинья наклонилась и спрятала украденное в расщелину меж столешницей и стеной. Емка ушла восвояси. Не хватилась ключа да ушла, оставив открытой дверь. Могла бы поднять крик, начать искать, обвинить в краже знахарку. Скудоумных просто обмануть – о том, видно, не думала матушка настоятельница.

Аксинья выхлебала кашу, поглядела на клоки шерсти – воняло псиной, – скинула их на землю и пнула со всей силы. Устыдилась себя, подняла, отряхнула и принялась за работу.

– Поутру матушка звала отца Сергея, про что-то говорила.

Скоро упадут на каменный пол церкви ее темные волосы.

Два дня осталось до пострига.

Прямо во время утренней службы, среди сутолоки, молитвы и благолепия матушка чуть покачнулась, оперлась на Лизавету. Та хотела сначала сказать что-то ворчливое: мол, тяжела рука, но матушка уже валилась наземь.

Лизавета, две девки-служанки и седой слуга дотащили ее до колымаги, завели в дом, хрипящую, полуживую. «Лекаря, да лучшего!» – потребовала Лизавета. Приходил пегий знахарь, две бабки-шептуньи и еще целый ворох колдунов, да еще инок из мужского монастыря. Тот сказал: «Молись Господу нашему, Он милосерден».

Лизавете того было мало, упросила дядю-митрополита написать Строгановым, чтобы отправили агличанина, лечившего хозяев.

Вертлявый парнишка, состоявший при нем толмачом, крутил нечесаной башкой, пялился на поставцы с посудой, видно, собрался что-то украсть.

Лизавета требовала от агличанина лекарства, грозила дядей-митрополитом и плетками, парнишка переводил, взгляд его наглел, а на морде цвела улыбка. Агличанин, напротив, хмурился, все быстрее лопотал на своем, и парнишка лениво повторял вслед за ним:

– Сожалеет, только ничего сделать нельзя.

Она отказалась платить агличанину. Тот покрутил длинным носом, испугался и дал сверток со снадобьями – внутри что-то перекатывалось. Тогда Лизавете все ж пришлось вытащить из кожаного пояса серебряный рубль.

Выгнав бесполезных гостей, она села у ложа матери, где проводила теперь день за днем, не доверяя служанкам. Не первый день посещала ее тягостная мысль, кусала за палец, убегала и являлась с вечерними сумерками вновь. У мысли той было два хвоста.