Ведьмины тропы

Не отмщение ли ей пришло за вранье, за наговоры на Нюткину мамашу?

И кто ж знает – вдруг ведьма смогла бы помочь той бесполезной, измученной колоде с перекошенным ртом и недвижным телом, что лежала теперь денно и нощно на постели. Несчастной матушке, что оказалась для Лизаветы дороже и ближе всех на свете.

Жизнь ее баловала. Любящий отец, матушка, что сносила все выходки. Жених… Она так и не поняла, нужон ей иль нет, но всякая знала, что в срок надобно выйти замуж. Лизавета и вышла.

Дитенку она была рада. Верила: враз станет умнее и хозяйственнее, обретя в руках своих продолжение рода.

Матушка иногда пугала ее: тетка родная померла родами, да еще какая-то бабка много лет назад сошла с ума, увидав мертвого младенца.

Дудки, с Лизаветой такого не будет. Она здоровая и хитрая.

Нютка сказывала, что матушка ее искусница большая, травы да снадобья знает, детишек принимает. Лизавета сразу и решила: уломает ведьму, так будет надежней. Знахарка ерепенилась, видно, чуяла, Лизавета ей спуску не даст, но все ж уговорила, уломала, как иначе.

И ждала дитятю: болели ноги, ломило спину, точно она старуха, а не здоровая баба. Но Лизавета все переносила без жалоб с мыслью: родит такого сына, что подруги завистью изойдут.

А потом в мыльне вместе с потом, криком и кровью она поняла, что и помереть можно, и обезуметь, и вывернуться наизнанку. Тогда прокляла она и мужа своего, пропавшего в диких землях, и бабью долю, и всякое живое существо.

– А чего не кричит? – спросила встревоженно, когда все закончилось.

Только что раздирала ее боль на части, жаждала выгнать из себя постылый сгусток. А тут насторожилась.

Не дождалась ответа, ушла в красную нежить.

А потом среди ночи встала, потребовала у сенной девки дитя, долго слушала сбивчивое: «Померло оно, померло», застонала, схватила девку за косу и дернула со всей силы. И заставила показать, где сын.

Лизавете, скорчившейся, бессильной, пришлось вместе с девкой идти за дом, искать при свете луны да тонкой свечи народившегося. Его оставили в сараюшке, где хранили старые сани, телеги, заступы и прочую хозяйственную утварь.

И средь неживого – сын, ее первенец, ее комок плоти, ее надежа.

– Где он? – закричала опять, не боясь переполошить дом. Да и кого полошить-то? Все спали, изнурившись от долгих Лизаветиных родов. Точно с нею бились в схватках…

– Да зачем же надобно? Не беспокой душу.

– Где он? Где? Говори, паскудница! – повторяла и повторяла она, как полоумная.

И девка нашла крохотный сверток.