Ведьмины тропы

Сквозь топот, веселые разговоры, ржание, лесные шумы услыхать его можно.

– После! – крикнул, не оборачиваясь.

Гнедой почуял его желание проветрить голову и припустил.

Не мальчик – скоро пришлось умерить пыл. В колеях темнела вода, узловатые корни торчали, будто лапы лешего. Сколько Степан ни велел своим людям расчищать дорогу, утаскивать валежник, настилать гать, толку было мало.

Гнедой пошел медленней, за поворотом гомонили казачки, и Степан, чертыхнувшись, подъехал к Хмуру. Тому пришлось посадить впереди себя батюшку, что не прибавило радости.

– Ухо от него глохнет, – пожаловался Хмур безо всякого почтения, а необидчивый батюшка только хмыкнул.

Степанов Гнедой и жеребец Хмура пошли шаг в шаг. Отец Евод, не забывая цепляться за синий кафтан казака, повторял:

– Степан Максимович, разговор есть.

– Побыстрей, батюшка.

– Есть новость худая, а есть хорошая. С какой начать?

– С худой. Лучше ужаснуться, а потом обрести надежду.

– Воевода узнал, что ты с людишками пойдешь к обители. Слух по городу идет, святотатствуете. Грех это большой, – просто сказал отец Евод.

И Степан поморщился, будто сам не знает.

– Отправит он служилых к монастырю, дабы схватили тебя.

– Не зря пищали прихватили.

Степан слушал отца Евода: велели постричь Аксинью, дабы не вводить в непокой черниц и послушниц монастыря. И тут же думал, что ждет его у той обители: поругание или смерть? И надеялся лишь на одно: успеть вовремя, чудом иль хитростью добыть из-за крепких стен Аксинью, отдать Хмуру, дабы тот увез в тайное место.

– А где добрая новость-то? – вспомнил наконец. – А то все худые да худые.

Отец Евод вытащил из-за пазухи грамотку и протянул Степану. Тот придержал поводья. Гнедой недовольно фыркнул, повел ушами: мол, что за безобразие.

А в грамотке писано было такое, что Степан присвистнул и, ежели мог изловчиться, обнял бы еловского батюшку.

Сняла грубые башмаки: от них шум на всю оби- тель.

Дверь скрипела громко, по горлу резануло: иж-ж-ж.

Аксинья замерла: никто не услыхал. В темное время послушницы спали, самые ретивые черницы молились. Лишь Серафима сидела у ворот, вечная стражница.

Да ей идти не к воротам.

Холодно, чуяла, студено, точно не летняя ночь. Да только в ней полыхал такой жар, что босые ноги не чуяли росы.

Камни острые, режут ноги.

Она кралась черной кошкой по обители, вновь и вновь называла дочек.

Над головой шорох. Вздрогнула.