Ведьмины тропы

Порешили идти на закате, по ночной прохладе: Степан, Хмур и полторы дюжины казаков, в их числе и прыткий Илюха. Темные тучи ушли так же быстро, как и набежали на Степанову заимку. Солнце еще яростнее жарило бока, хоть лето было на исходе.

Немудрое, даже безумное решение крепло в ней. Тихое чириканье за окном, шелест ветра, звон колоколов, зовущих на вечерню, скрип колес, разговоры, отрывистый лай псов – всякий звук наполнял ее желанием оказаться как можно дальше от обители.

Знахарка не обратится в богомолицу.

Благодати и на каплю в лампаде не сыскать. Докучные мысли-репейники, не отвязаться, не сыскать спасения.

Нить окаянная, вывела бы отсюда…

Аксинья в который раз отбросила веретенце, встала на лавку и поглядела в крохотное окошко – вершков шесть в ширину да столько же в высоту. Башмаки, стоптанные лапти, босые ноги мальчишек, которых иногда пускали в обитель и кормили кашей, – боле ничего не разглядеть. Она просунула сквозь решетку заледеневшие руки и, ощутив тепло, зажмурилась.

Так и стояла она, забыв про мотки шерсти, и грелась. Иногда казалось, что лишь это оконце и летнее тепло, неохотно просачивавшееся сквозь решетки в темную келью, уберегали ее от смерти. А еще надежда.

Что-то мокрое ткнулось в правую ладонь. Она успела вздрогнуть и лишь потом поняла, что это сука матушки Анастасии, ласковая, как и все бабы на сносях.

– Ах ты, зверица, – говорила Аксинья, а та лизала ее ладонь – видно, найдя на ней слезную соль.

Так они долго стояли: Аксинья на шаткой лавке и псина, замершая у подслеповатого окошка.

– Уйди! – гаркнул кто-то.

«Сладкоголосая сестра Серафима», – усмехнулась Аксинья.

Сука убежала, она тоже слезла с лавки и схватилась за веретенце. Ежели зайдет, проверит Серафима грешницу, будет недовольна. Затворит замок. И останется здесь Аксинья во веки вечные.

Вечер был в самом разгаре, уж отзвонили колокола.

Аксинья всласть помолилась пред ликом Богоматери. Грешница просила все о том же. И когда сумерки кружились над обителью, закуталась в рваную тряпицу, подобно зверушке, спрятавшейся меж корней деревьев.

Перебирала в голове все, что надобно ей упомнить.

Идти надобно поздно, после вечерни.

Скользить тихо, как тень от колокольни.

Недалеко идти-то – словно кто нарочно построил темные кельицы для грешных душ возле рощицы с осинами, недалече от ограды.

Аксинья – не мышь, под ней пролезть сложно.

Ограда высокая, крепкая, в два ее роста.