Ведьмины тропы

Сестры сказывали, что на исходе зимы – еще до появления солекамской ведьмы – пригнали дюжих молодцев, чтобы до оттепели управились. Послушниц и трудниц держали в трапезной да мастерских, подальше от искуса и срамной ругани. А разве ж удержишь? Круглолицая Вевея, мир праху ее, там и нашла своего Ванюшку.

Аксинья перекрестилась, вспомнила себя юной да влюбленной.

Вевея сказывала, что есть в той ограде лаз: так сбегала она к Ванюшке и возвращалась посреди ночи. А найдет ли тот лаз Аксинья?

На закате еще полыхало зарево, когда казачки собрались в дорогу.

Степан неловко прижал к себе Феодорушку. Чуть не сказал Еремеевне: «Приглядывай за ними, ежели меня, дурака, в темницу посадят», да решил не пугать старуху.

Она и так крестила малое войско, трясла подбородком и что-то тревожно шептала Анне. Вся дворня столпилась у ворот, облепила дощатый помост перед амбарами и клетями. Обиженные решением Хозяина казачки, что остались на заимке, Дуня с крикливым свертком на руках, Онисим, который тосковал по мамке, Неждан, рыжий Антошка в такой короткой рубашонке, что порой мелькал белый зад, – все таращились и ждали от Степана чего-то.

А он и слова разумные забыл.

– В дорогу, – громко молвил Хмур.

Кто-то из баб громко вздохнул, не иначе его женка Дуня.

Жеребцы заливисто ржали, ощутив на себе тяжесть седоков. Взвились в воздух ошметки свежей грязи, Илюха громко засвистел, к радости мальчишек, Хмур цыкнул: «Угомонись».

Степан взял молодого Гнедого, что не знал усталости и приучен был к многочасовым переходам.

Хмур своего черного жеребца не менял: говорил, что тот умнее иного человека. Под каждым казаком, даже желторотым Илюхой, был добрый скакун, о том Степан заботился всегда: не бойся дороги, были бы кони здоровы.

Людской гомон перекрыл злой лай псов. Так они возвещали, что на заимку едут чужие. Вожак, крупный пес, с подпалинами на боку и подранным ухом, рыкнул, и остальные псы умолкли.

Наконец в ворота со скрипом и скрежетом заехала телега. А на ней сидел тот, кто мог трубить настоятельнице Покровского монастыря.

Степан не стал удерживать прыткого жеребца и поскакал шибче прочих. В крови его билось предчувствие: надо добраться скорее, прям сию минуту ему следует быть у ворот обители, заточившей его Аксинью. Теперь он уже и в мыслях не желал говорить опасное «ведьма». Потому и оказалась там, в кельице, непокорная, дурная, что видели в ней чародейство.

– Степан Максимович, – донесся зов.

Ишь, громкий батюшка.