Ведьмины тропы

– Да какое тебе «у-у-у», – горячилась Нютка, будто лет ей было не больше, чем сестрице.

– Что ж вы не хотите узнать, чем история закончилась? – дурашливо возмутился Митя. Сестрицы так увлеклись спором, что и забыли про него и страшную историю.

– Расскажи, расскажи, – заголосили в ответ.

– Один слуга решил проверить, спрыгнул в воду, все обшарил возле коча…

– И что? – Глаза детворы горели.

– Ничего не нашел, а петь больше никто не пел. А утром пропал он, тот слуга, так и не нашли.

– Ты детям истории страшные на ночь не рассказывай, Митя, – устало проговорила Аксинья и отправила всех спать.

Ей надобно поведать свою байку.

Митя казался ей мальчиком. Прожил на свете больше двадцати лет, но сохранил ясность и наивность взора.

История Аксиньи, что варила снадобья, родила дочек не от мужа, прелюбодействовала, обрела защитника и стала хозяйкой богатых хором, ввергла его в оторопь. Племянник пытался утешить ее, сулил избавление от тягот… Не понимал, что Аксинья привыкла так жить, смирилась с судьбою.

– Ежели меня посадят в острог иль казнят, пригляди за дочками, – просила она Митю. – Есть отец, в обиду не даст… А все ж прошу и тебя о защите. Береженого Бог бережет.

Митя обещал сделать все, предлагал увезти их в свой дом в Великом Устюге. Но Аксинья вспоминала брезгливо поджатые губки сестрицы Василисы и находила все новые отговорки.

Соль Камская гуляла: ряженые, скоморохи, коляды расходились по дворам, пели, плясали, забыв про жизнь тяжкую.

– Кому сбитня брусничного, сладкого, точно губы девичьи.

Нютка хохотала и тянула мать к лотку с высоким кувшином, губы ее окрашивались красным, а синючие глаза блестели. Заледеневшую Аксинью отпоили сбитнем, заулыбалась она, ощутила, что жизнь еще бурлит в жилах, что не все потеряно и, глядишь, судьба выпустит из зубов…

– Мамушка, погляди, там сказитель. Пойдем поближе, – ныла Нютка.

И как ни хотела Аксинья выйти из людского крошева да вернуться в хоромину, подчинилась.

Лютня издавала какие-то визгливые звуки, голос сказителя разносился над толпой. Он вновь и вновь распевал одни и те же строки, люди слушали, точно в словах его таилось нечто мудрое. Аксинья с испугом глядела на дочку, улавливала восхищение на лицах тех, кто, кажется, сошел с ума. Разверстые рты, поднятые к небу руки… «Это же тарабарщина!» – хотелось ей крикнуть.

– Сусанна, пошли отсюда! Сусанна!

Дочка не слышала ее.