Великий герцог Мекленбурга

– Так король Жигимонт пожирнее кусок занял, чем Корелла с Новгородом… – заметил было Трубецкой, но я перебил его:

– Король Сигизмунд такая жадная сволочь, что не вернет вам ни Смоленска, ни каких других земель, а чего доброго – еще что-нибудь захватит. Дескать, сын его все равно станет королем Речи Посполитой, и все будет под одной рукой.

– Это верно, что Жигимонту в руки попало, то обратно непросто воротить будет, а что, если королевича Карла мы выберем, брат его пособит войском?

– Пособит, отчего же не пособить, ему Сигизмунд тоже враг не из последних, потому как на престол его зарится.

– А чего дай бог? – пьяно спросил сидящий с другого края Долгорукий.

– Князь говорит, дай бог, чтобы поляки скорее сдались да можно было бы делом заняться. Земский собор созвать да царя выбрать, – тут же ответил я ему.

– А как Жигимонт пожалует? – не отстал Долгорукий. – Сказывают, король великую силу собирает под Смоленском да хочет сюда идти!

– Да пусть идет, – пожал я плечами, – без пороху он много не навоюет, а одними саблями нас теперь не одолеть.

Хотя поторопиться не помешало бы.

– А ты почем знаешь, что у Жигимонта пороха нет, ты что, колдун?

Услышав последнюю фразу, все за ближними столами притихли, я же, не поворачивая головы, махнул Аниките, и он стал подливать Долгорукому в чашу. Тот, услышав журчание, обрадованно обернулся и, подхватив чашу, попытался прокричать здравицу, но у него плохо получилось.

– Устал, князь-боярин, от дум тяжких да забот ратных! – сказал я негромко, но вполне отчетливо.

 – Еще, чего доброго, перепутает да «горько» крикнет, а я с князем Дмитрием Тимофеевичем целоваться не хочу!

Первыми засмеялись сидевшие рядом, затем к ним присоединились остальные, и скоро хохот гремел по всей площадке, занятой пирующими. Я, улыбнувшись, встал и, кивнув собравшимся, вышел из-за стола. Во время пира я лишь пригубливал из своего кубка да отщипывал понемногу от каждого блюда и потому был бодр и почти не хмелен. Твердым шагом я прошел к себе в шатер и, пройдя его насквозь, вышел к палатке, где жили Настя с Ксенией и служанки.

Девушки сидели у огня и что-то рукодельничали, беседуя. Так уж получилось, что возможности поговорить с царевной, после того как я с Климом привез ее в лагерь, не было. Днем я всегда был на виду, а ночью и вовсе было не до того. Когда я вошел, они замолчали на полуслове и попытались встать, но я, помахав рукой, чтобы не беспокоились, присел рядом. Они обе были одеты в немецкие платья – Настя в серое, а Ксения в голубое.