Великий герцог Мекленбурга

Михаил, похоже, впервые видел женщину в европейской одежде, едва не потерял дар речи и только смотрел во все глаза. Вино он, видимо, тоже пил впервые, и вскоре лицо его пылало не только от смущения. Когда Настя вышла и способность соображать вернулась к отроку, он обратил внимание на окружающее убранство. Прямо над креслом, предназначенным для меня, висел щит с мекленбургским гербом.

– А отчего бык в короне?

– Это мой герб – герб Мекленбурга, а корона герцогская.

– Да, я великий герцог Мекленбургский.

– А это что? – указал Миша на висящий рядом гобелен, изображавший великана, переносящего через реку младенца на своих плечах.

– Это покровитель моего герцогства святой Христофор, переносящий Христа через реку. А поскольку меня в моих землях называют Странником, святой Христофор, опекающий путешественников, и мой покровитель.

– А отчего он не с песьей головой? – тут же последовал вопрос.

– Не знаю, Миша, у нас его так рисуют.

– «Одеждами от кровей украшаяйся, Господеви предстоиши Царю сил, Христофоре приснопамятне: отонудуже со безплотными и мученики поеши трисвятым и страшным сладкопением: темже молитвами твоими спасай стадо твое», – процитировал Миша нараспев Тропарь.

– Где? – спросил я, но Миша, кажется, забыл, о чем спрашивал.

В горницу вбежала, шлепая босыми пятками, Марьюшка, а за ней, пытаясь ее перехватить, Ксения.

– Вот ты где! – закричала маленькая оторва, подбежав и тут же забравшись ко мне на руки. – Где ты был так долго? Вишь какой!

Дочку Ксении было не узнать: вместо обычной, не слишком опрятной одежды на ней была белоснежная рубашка и васильковый сарафан, расшитый цветами.

Волосы тщательно вымыты и расчесаны и заплетены лентами, а на груди яркие бусы, подаренные мной прежде. Если бы не отсутствие обуви, можно было сказать, что она выглядит принцессой, ну или царевной. Ксения, позволившая ускользнуть своей только что обретенной дочери, выглядела смущенной… и счастливой. И вся эта бездна очарования с размаху ударила по неокрепшей психике юного Миши Романова, к тому же размягченной чарою вина.

Ксения, увидев, что я не один, сделала книксен и по-немецки извинилась, а потом, стрельнув глазами в таращившегося на нее и полыхающего при этом как маков цвет Мишу, хихикнула и, забрав Машу, вышла. Последняя выходить совсем не желала, но я пообещал, что позже навещу ее, и строго сдвинул брови.

– Кто это? – тихо выдохнул мой гость.

– Сиротка, – пожал я плечами в ответ, – я к ней привязался, а она теперь из меня веревки вьет.