Маленькие поросячьи глазки Джимми Хейверса так и шныряли по комнате — верный признак, что Джимми чем-то озабочен. Он-то воображал себя ловкачом, знатоком жизни, способным кого угодно обвести вокруг пальца и увернуться от наказания за любые прегрешения, от мелкого воровства до супружеской измены, однако глаза всегда предавали его. Выдали и на этот раз.
— Джим не знал, сможешь ли ты пораньше освободиться и раздобыть матери этот греческий путеводитель, так что он сам отправился за ним, так-то, девочка. — Джимми предпочитал говорить о себе в третьем лице.
Это помогало уклониться от ответственности за любые неприятности, встречавшиеся на жизненном пути. Дескать, нет, я не заходил к букмекеру. И табачок не покупал. Если чего и было, это все Джимми виноват, а я тут ни при чем.
Барбара следила, как взгляд отца мечется по гостиной. Господи, это же настоящий склеп, а не комната! Площадью десять на пятнадцать футов, окна наглухо закрыты, заросли многолетней грязью. Мебельный гарнитур, диван и два кресла — какой же в доме уют без мягкой мебели, но беда в том, что эта мебель была набита «искусственным конским волосом» тридцать пять лет тому назад, когда уж и от настоящего конского волоса многие отказывались.
По обоям до самого потолка с утомительным однообразием ползли розовые бутоны. Спортивные журналы на столе спорили за жизненное пространство с пятнадцатью переплетенными в искусственную кожу альбомами — документальной хроникой, отражавшей каждый шаг, каждый дюйм на пути матери к безумию.
И над всем этим — вечная, сияющая улыбка Тони.
Угол комнаты был превращен в святилище. Последняя фотография перед болезнью — вне фокуса, пропорции тела искажены — маленький мальчик бьет по мячу, целясь в сетку, натянутую между деревьями в саду, где когда-то были и трава, и цветы. Теперь эта фотография в натуральную величину висела на стене, а по бокам в «дубовых» рамочках — все школьные табели, накопившиеся за недолгую жизнь, все выданные учителями характеристики, каждое слово хвалы, выпавшее на долю умершего.
И в самом центре — Господи, смилуйся над нами! — свидетельство о смерти. Под ним дань почтения — пластмассовые цветы. Довольно запыленная дань, но чего еще ожидать в такой комнате."
"В противоположном углу комнаты, как всегда, ревел телевизор, специально установленный так, «чтобы и Тони смотрел». Умершему мальчику регулярно показывали все его любимые передачи. Время застыло, будто ничего не произошло, будто ничего не изменилось.
