Катастрофа!
— Да уж, — согласился Глаголев, — мы бы никогда не договорились о том, что всем сегодня надо: солнце или дождь. Вымереть можем быстро. И отлично, что даже комары нам не подчиняются, и черви, и мухи.
Разговаривая о том, о сем, мы вкусно поужинали. Коньяк меня порадовал, от сигары я отказался. Потом мы отправились в библиотеку Глаголева, где, к моему большому удивлению, оказалась прекрасная подборка беллетристики и собрание научной литературы.
— У вас здесь есть «Египетская книга мертвых», — не удержался я от возгласа.
— Еще и «Тибетская», — уточнил Глаголев. — С подросткового возраста я испытывал интерес к психологической танатологии. Вы, наверное, прогуглили меня, знаете, что я собственник сети агентств, которые проводят похороны. С четырнадцати лет знал, кем стану.
— Немного странно для подростка выбрать такую профессию, — сказал я и мигом спохватился: — Поймите меня правильно, я имею в виду, что дети не задумываются о смерти.
Семен Сергеевич сел в кресло.
— Иван Павлович, в нашем обществе профессии делятся на стыдные и почетные.
Врач, учитель, писатель — это прекрасно. А вот мусорщик, поломойка — фу. А уж могильщик — он вообще не рукопожатный, пьяный мужик с лопатой, который только и ждет, что ему родные покойного на очередную бутылку бабок дадут. Не скрою, есть и такие. Но что случится, если мусор не станут убирать, полы прекратят мыть, и куда деть тело покойного? Кто-то должен выполнять и эту работу, причем стараться делать ее хорошо, честно. На мой взгляд, женщина с ведром и тряпкой для общества полезнее человека, который сочиняет стихи: «Моя любовь горит, кровь кипит, люблю тебя, вот такой я».
Рифмоплет выпустил за свой счет один никому не нужный сборник, который тихо сгнил на складе, теперь он с гордо поднятой головой говорит: «Я поэт», и все его уважают. А мужчину, который кучу его нераспроданных томов на свалку отвез, люди считают отбросом общества. Почему так? Поэт загадил склад своими никому непотребными виршами, мусорщик очистил его. Кто в этом случае более человечеству полезен? Я уже говорил, что пошел по стопам, увы, рано умерших родителей.
С опекуном мне повезло, меня взял в свою семью дядя, профессор-египтолог, обладатель уникальной библиотеки. Он жил на даче в Подмосковье, я у него среди книжных полок пропадал. Читал все, потом бежал к Андрею Викторовичу за разъяснениями, а тот, истинный педагог, не жалел на племянника времени, беседовал со мной как со студентом. Я поступил на исторический факультет, окончил его.
