Но неведомым чувством она вдруг уловила во взгляде Опера тоску по настоящей любви и острое желание овладеть ею. Мимолетный страх в ее душе сменился озорным желанием подразнить кудрявого красавца-подполковника. И Верка начала свою игру.
Она отвела от своих преследователей глаза и стала грустно смотреть в окно. Тело ее вздрогнуло – это внутренние слезы подняли в ней скорбь о несправедливом задержании и заодно чуточку всколыхнули ее невинную грудь, а большие глаза стали наливаться реальными слезами, превращая голубые блюдца в море загадочной красоты.
Через минуту Верка тихо рыдала и в скорби не обращала внимания на свою правую ногу, на которой чуть больше положенного приподнялась юбка и обнажилась полоска ослепительной кожи. Крупные локоны, свесившиеся на плечо, и обильные слезы, оставлявшие темные пятна на белоснежной блузке, плотно прилегающей к груди, придавали ее печальному облику сходство с кающейся Марией Магдалиной, которую хотелось и пожалеть, и крепко прижать к сердцу.
Верка умела дразнить, но знала силу краткости, поэтому скоро опомнилась, поправила одежду, повернулась к своим обидчикам и с дрожью в голосе сказала, что готова понести наказание, хотя не знает за что.
Начальник милиции не был новичком: он, казалось, легко перешагнул через расставленные красавицей сети и повел допрос в соответствии с легендой капитана. Но Верка уже нащупала ключ к своей победе: подполковнику надо было дать повод встретиться с нею еще несколько раз. И она начала навешивать на себя мелкие проступки, уводить его в сторону признаниями в каких-то несуразных грехах, которые потребуют дополнительной проверки, и, значит, дополнительных допросов.
А так как Верка была в курсе многих базарных краж, спекуляций, уличных разбоев, вскрытия погребов и ларьков и в лицо знала своих конкурентов, то ей ничего не стоило приписать себя к малонаказуемым делам, о которых было известно милиции, и подставить других под главное обвинение.
Так и вышло: Верку задержали еще на три дня в камере предварительного заключения, и все допросы вел сам Владимир Петрович.
Постепенно, шаг за шагом, запутывая его в мелочах и яростно отвергая тяжкое обвинение, играя женскими чарами, делая туманные намеки на любовное вознаграждение за справедливое решение ее судьбы, она все дальше уводила Опера от ограбления кассы, все сильнее будоражила его воображение, распалялась сама и подбрасывала топливо в огонь его тайных грез.
