Весеннее обострение

Что эти две заразы задумали? А, в принципе, девочки ничего. Некоторые очень даже. Не стыдно будет продемонстрировать соседям. Ну нет, на эту лучше вблизи не смотреть. А вот эта…

Ханна делает взмах хлыстом, и фрейлины старательно, хотя немного и вразнобой, орут:

— Здра желам, Вашевелиство!

— Э… — глубокомысленно произношу я.

— Так, — вдруг рычит Ханна, направляясь к пампушке, стоящей второй слева, — живот втянула быстро! Грудь вперед! Вперед, я сказала! Зад не оттопыривать!

Перевожу взгляд на Дульсинею.

Та молчит. Молчит и глаза отводит. Физиономия загадочная, но молчит. Вот же… спелись. И Ханна, будто слыша мои мысли, вдруг гаркает так, что подвески на люстре вздрагивают:

— Сокола ждала красна девица! Ой, с войны ждала, да не верила, что он к ней придет, не надеялась! Платье подвенечное не мерила!

Старательно так орут. Глаза выпучили. Мелодию, правда, держат плохо, но слова, вроде как, различимы. А я стою в полнейшем недоумении и моргаю. Минуты через две приходит понимание, что я должен сделать хоть что-то, иначе конец моей репутации в этом отдельно взятом конклаве.

— Молодцы, орлицы! — гаркаю, — горжусь!

Фрейлины тут же смущаются, розовеют, опускают глаза, ну и конечно же, перестают петь. Чего и добивался.

— Держать строй! — кричит Иоханна.

— Вольно, — заявляю я.

Ну, дочура, смотр, значит? Ладно.

Заложив руки за спину, подхожу к строю.

— Номер первый, шаг вперед. Имя, рядовой!

— Доменика! — пищит номер первый.

— Хорошо, Доменика, встать в строй.

Это что, я их всех теперь должен опрашивать? Мне больше нечем заняться? Ну, Ханна, я тебе устрою что-нибудь. Хотя, что я тебе устрою. Сам, дурак, виноват. Просил смотр — она и устроила смотр. А о чем мне еще, кроме возраста, поинтересоваться? Что мне от них вообще надо?

Стою в растерянности. Взгляд мой обегает старательно выпячивающих грудь фрейлин. И тут я вижу Ее — высокая, статная. Лицо — как Луна на небосводе. А глаза… Рядом с ней жмется какая-то кучерявая пигалица с ненормально большими гляделками в пол лица — так она в сравнение с Ней не идет.

Какая Она красавица… Главное, чтобы у меня голос в неподходящий момент не сорвался.

— Имя, — тихо произношу я.

Она лениво делает шаг мне навстречу и низким, грудным голосом произносит:

— Возраст, — практически уже шепчу я.

— Девятнадцать, — заявляет Селина.

О, девятнадцать! Божественно! Пора цветения, пора любви.

Иоханна, кажется, решила меня заботой окружить.