Ветер и вечность. Том 1. Предвещает погоню

Вот если вы с Вальдесом далеко уплывете, наверняка увидите; в разных краях и звезды разные видны, так что ты не только елки считай.

– Да, господин капитан. Я на хороший окуляр так и так коплю, нужная вещь… А может, господин бригадир паршивца хитрого, арбалетного с нами отправит? С учителем, чтоб всё честь по чести, а то Васспард этот для «спрутов» с от-кло-не-ниями выходит. Брата бригадирова пристрелили, так никого и не поймали, сестрица свихнулась, младшенький – сами видите… Да и дед гундит, дескать, он главный быть должен.

А какой он к зайцу белооблинялому главный, на девятом-то десятке и с мозгами набекрень?

– Ты же с утра про здешние дела не знал ничего.

– Утром нас-то-я-тельная не-обходи-мость отсутствовала. Мы с Раньером, вас ожидаючи, всё припомнили. Невеселье здесь стоячее, ровно болото.

– Угу, с жабами, – согласился Арно, открывая дверь в очередную материнскую приемную, – сапоги сунь куда-нибудь, чтоб в глаза не лезли, и жди.

Ну, помогай кто-нибудь, вперед. Открыть дверь, улыбнуться пошире, про-де-фи-лировать в угол, к столику и:

– Шоколад пьете? А где моя законная чашка?

Малыш вошел чудесно, не хуже самого Марселя, и все же Питер что-то почуял и выронил чашку.

Коврам Придды предпочитали наборный паркет: красиво, сурово, но дорогой фарфор разлетелся на множество осколков и осколочков. Образовалась блестящая ароматная лужица, из которой высовывалось лиловое щупальце, мгновенье назад бывшее ручкой и вдруг почти ожившее…

От чашки, которую она расколотила на Зимний Излом, тоже уцелела лишь ручка, эдакий багряный с золотом завиток.

Пахло шадди, бурно сочувствовали Анна с Гектором, а ей приходилось улыбаться и заверять, что Проэмперадор Юга графиню Савиньяк без шадди и полного сервиза для оного не оставит. Золовка шутку оценила и понесла дальше, беседа возобновилась, никто так и не узнал о заколотившемся сердце и ворвавшемся в уши отчаянном конском крике. О сражении, вопреки логике и обычаям случившемся в первый день празднеств, стало известно через полторы недели, об убитом под Эмилем коне – через две, из письма самого Ми. Настолько бодрого, что Арлетта уверилась: жизнь сына висела на волоске…

– …ня Савиньяк нас простит. Моя чашка почти не тронута. Питер-Иммануил, возьмите.

– Благодарю, монсеньор, – еще не ставший красавцем пухленький мальчик смотрит на старшего брата, – но это будет несправедливо.

– Напротив, – не соглашается тот, – это будет воплощением справедливости.