– И про каких товарищей сейчас идёт речь? – полюбопытствовал Алексей. – От кого же я сейчас отстаю в оправданиях?
– Неужто вы и сами не знаете, кто из военачальников в конвое у Зубова к Кизляру выходил? – хмыкнул, зажигая вторую свечу, Беловинский. – Всю бумагу не покажу, извините, тайна следствия, но вот эта фамилия вам знакома? – И, перекрыв чистым листом строчки, он придвинул исписанный лист к Алексею."
"– Ермолов А. П., – глаза выхватили фамилию в самом низу листа, рядом с ней размашистая подпись и число – десятое августа 1797 года.
– А вот эта? – Следователь придвинул другой лист.
– Платов М. И., – прочитал Алексей под двумя открытыми ровными строчками текста. И рядом с фамилией в витиеватом росчерке чёткая, хорошо различимая подпись и число.
– Ещё пожалуйте. – Беловинский, ласково улыбаясь, придвинул новый лист.
– Раевский, – глаза выхватили в самом низу знакомую фамилию командира драгунского Нижегородского полка.
– Ну-у-с, – проговорил довольный Лис, заметив хоть какую-то реакцию на лице узника.
– Полагаю, этого достаточно? Все ведь они вместе с вами в колонне к Кизляру следовали?
– И что? – стараясь выглядеть как можно более спокойным, произнёс Егоров. – Я и не отрицал, что эти офицеры с Кавказа со мной выходили. Они, так же как и я, выполняли высочайший приказ. Однако ничего предосудительного и вредного для государя и державы в их действиях я не видел.
– Выгораживаете! – теряя терпение, воскликнул Беловинский. – А вот они будут ли так же с вами поступать?
– Выгораживать можно только виновного, – сузив глаза и стараясь сохранить присутствие духа, ответил Егоров.
– Виновными ни их, ни себя я не считаю.
– Ну да это уж не вам определять, кто виноват, а кто нет, – проворчал Лис, складывая листы в папку. – На всё монаршая воля. Однако советую вам хорошо подумать. Так уж получается, что из всех вы один только упорствуете, значит, с вас и самый большой спрос. До понедельника время у вас есть, но уж потом не обессудьте.
– К окну! – рявкнул надзиратель, и Алексей привычно отошёл от стола.
Скрипнула дверь, и он остался опять один.
«Не может быть, чтобы боевые офицеры меня оговорили, – прокручивал он в голове весь разговор с Лисом. – Тут что-то не так. Очередной приём, чтобы выдавить из меня нужное признание? А если и правда довели до ручки людей и они дали Беловинскому какие нужно показания? Вдруг он нашёл слабое место, у каждого ведь, в конце концов, оно может быть. Вон как за мою семью ухватился, чувствует, что непростая для узника эта тема.
