Он на холст, а я на лёгкую небритость на мужских щеках, на то, как напрягаются и расходятся желваки на скулах, как в задумчивости едва уловимо шевелятся губы. Будто забывшись окончательно, погрузившись в увиденное, Мартин притянул меня к себе сильнее, толкнулся щекой к макушке и поёрзал, устраивая её удобнее. Его совершенно не заботило, что я стою так близко, что чувствую, как бьётся его сердце. Он не замечал, как я вожу носом, пытаясь втянуть, впитать в себя его запах. Ладонь, что до этого свободно придерживала за талию, поднялась выше, к рёбрам, и пальцы впились в тело.
То, как я млела от этой близости, как купалась в сомнительной нежности, в его тепле, в такой необходимой сейчас поддержке, Мартин тоже предпочёл оставить за гранью своего понимания. И отпускать он меня не собирался.
– Почему он так странно смотрит? – всё, что захотел спросить у меня Мартин, когда первое знакомство с картиной состоялось.
– Как? – не поняла я.
– Будто хочет выклевать сердце, – недобро усмехнулся он, и я отстранилась, вдруг почувствовав рядом с мужчиной странное опасение – нельзя так явно считывать чужие эмоции.
Хищная птица цеплялась крючковатыми когтистыми лапами за дряхлую, давно сгнившую ветку некогда цветущего дерева. Затянутое тяжёлыми серыми тучами небо опустилось так низко, будто вот-вот рухнет на её голову. Внизу острые скалы. А стена дождя отгораживала этого опасного охотника от реальности, словно помогая скрыться, спрятаться ото всех. Птица выглядела уставшей и давно потеряла свою чарующую привлекательность, но натура хищника не желала поддаваться бренному телу, и тогда в глазах появлялся вот этот опасный блеск.
Свободно уложенные крылья безвольно свисали за спиной. Время от времени их трепали порывы ветра.
Глядя на полотно, в душе разливалась тоска и печаль, а по языку прокатывалась горечь. И если я эту горечь вытолкнула из себя, то Мартин сейчас впитывал. Он делал это жадно и стремительно, не боясь захлебнуться в расплеснувшемся унынии.
– Ты видишь меня таким? – спросил он снова, и внутри стало ещё больнее!
– Ты такой и есть, – пожала я плечами, не зная, как ещё защититься, как отстоять правоту.
Но Мартин не стал спорить, лишь порывисто, как-то отчаянно вздохнул.
– Старая, облезлая птица… – прискорбно констатировал он. – Что же, это видение не лишено смысла. Хотя ветка могла быть и посвежее. Всё же мой дом не выглядит так, будто вот-вот рухнет и придётся взлетать."
"– Эта птица не может летать, – пояснила я.
