Наконец наряд милиции под предводительством Потапыча добрался до последнего подвального отсека. Здесь была дверь с петлями, замотанными проволокой.
– Там он, душегуб, – кивнул на дверь Потапыч. Чекасов прислушался. За дверью не раздавалось ни звука.
– Он живой?
– Живой, – махнул рукой бомж. – Второй день сидит. За такое время не помрешь.
– Вы его не кормите? – спросил Славик, до которого только сейчас стал доходить весь ужас, творящийся в крысятнике.
– Самим жрать нечего, а еще маньяка кормить, – зло ответил Потапыч.
– А с чего ты решил, что он маньяк? – спросил Чекасов, не торопившийся освобождать узника.
– Давно знали, что у нас тут такой орудует. Сколько наши бабы жаловались: бросается, следит, а то штаны спустит и давай наяривать. На халяву, – добавил Потапыч, – а за Бастиндой просто охоту устроил. Об этом вспомнили, когда она пропала. И потом, холод был, смотрим – ее платок у него вокруг шеи замотан. Ну тут-то все и смекнули. А когда обшмонали его, нашли и картузок этот, и рубашки клок окровавленный.
А потом услыхали, что у Завена мальчишка пропал, другой из отделения сбежал. Ну, ясное дело, с мальчишкой легче справиться. Иная баба, она двух мужиков стоит.
– А этот? – Чекасов мотнул головой в сторону запертой двери. – Как он в смысле…
– Мозгляк! – махнул рукой Потапыч. – Он тут вокруг бродил, а потом и вовсе обнаглел: полез к нам, пытался еду стибрить. Ну тут-то его и поймали. Мало не показалось.
– Ладно, – сказал Чекасов, – давай развязывай.
– Может, сам развяжешь, а, начальник? – покосился на него Потапыч.
– Полищук, Власенко, давайте, – распорядился Чекасов.
Это заняло минут пять, не меньше, видно, тот, кто запутывал проволоку, не собирался ее распутывать.
– Замуровали, блин, – сказал капитан. – Самосуд, между прочим. Уголовно наказуемо.
– Так это же не я, – невозмутимо отозвался Потапыч. – Это тут бомжи какие-то пришлые, не наши, мы их и в глаза не видали.
Слава Полищук распутывал проволоку, а к горлу подкатывал знакомый комок.
Он чувствовал, что не сдержится и его опять вырвет, а Игорь и Виктор Иваныч будут издеваться на ним.
Наконец дверь распахнулась, и теперь все почувствовали запах. Еще несильный, но четко ощутимый. Слава узнал его – это был запах смерти и тления.
Глаза их еще ничего не видели, но все знали – в нескольких метрах от них лежит мертвое тело.
Славик застыл, застыл и Чекасов. За все время работы в милиции он так и не смог научиться сохранять полное равнодушие, натыкаясь на труп.
