Альбина стояла и через плечо отца в упор смотрела на Дмитрия. Ему стало не по себе под пристальным взглядом ее черных глаз.
– Чайку? – быстро спросила она. – Или чего-нибудь покрепче?
– Да что ты в самом деле! – прикрикнул отец, хотя было видно, что он подкаблучник своей характерной дочки. – Неси, я сказал.
– Значит, так, – обстоятельно начал он, когда Альбина поставила перед каждым из них по большой кружке крепкого чая. – Вы варенье-то берите, не стесняйтесь. Значит, про эту канистру. Она у меня в сарае стояла, прямо у входа, слева по стенке.
И дней пять назад, то есть нет, какое пять, недели две, а то месяц, наверно, хватился я – нету. Вот и весь сказ, собственно говоря.
– А кто в деревне мог знать о том, что у вас хранится эта канистра с бензином?
– Да кто угодно мог знать! Кто заходил ко мне в сарай, тот и знал. А по соседству-то каждый может зайти, мало ли кому чего надо.
– Ладно, – кивнул Дмитрий, чувствуя, что эта ниточка обрывается. – Тогда еще один вопрос. Вы хорошо знаете Гринько?
– Клаву, то есть Клавдию Ивановну? Или о Татьяне спрашиваете?
– Леонид Пантелеймонович, – Дмитрий едва сдержал улыбку, – вам бы на театре играть.
Вы прекрасно понимаете, что я спрашиваю про Николая Гринько. Вы хорошо с ним знакомы?
– Как сказать… – Коржавин задумался. – Гринько же не местные, приехали сюда как беженцы. Из Казахстана, что ли? Или Таджикистана. Оттудова, в общем.
Одни из первых сообразили после путча, чем дело-то пахнет. Что развалится наш Союз. Спохватились сразу, продали там свое барахлишко и обосновались здесь.
Конечно, хотели бы поближе к Питеру или к Новгороду, да на те деньги, что там выручили, ничего лучше не нашли – прямо на полпути мы тут. Ну, Татьяна, она с ребенком приехала, а ребеночек косоглазенький, корейчонок, Кигай фамилия, – Мишка Кигай. Первый муж ее кореец был. Сейчас она Сафонова, замуж вышла, уже девочка у них… Ну а мать его… Клава… она, знаете…
– Я же вас спрашиваю о Николае, – остановил растекание по древу Дмитрий.
– Ну, Николаю повезло, он сразу устроился обходчиком, мы мало его видим…
Человек он замкнутый, одинокий.
В деревню приедет, матери дров наколет, с сеном поможет и обратно к себе. Бирюк. Шапки кроличьи он продавал, вот и у меня…
– Скорняжничал?
Почему-то представились окровавленные шкурки, перемазанные в крови руки…
– А кто его знает. Шапки хорошие…
– Понятно. А не было ли у него в деревне недоброжелателей? Может быть, он с кем-то поссорился?
– Не-ет, – покачал головой Коржавин, – не припомню такого.
