По разнарядке из райисполкомовских фондов выделили дизельную электростанцию и пилораму со щеподралкой. Нашлись и моторист, и электрик. Оба, правда, такие же, как и Кондратий Герасимович, увечные фронтовики. Но дело своё, к которому были приставлены его, председателевой, властью, правили исправно и добросовестно.
Нелюбин держал народ в строгости. Без дисциплины в таких обстоятельствах, как и на фронте, порядок не удержишь. Мужики, особенно фронтовики, привыкшие к окопным ста граммам порой теряли берега.
– Тяжело, Пётра, фронт кормить.
Войне сколько хлеба надо! Мяса и всяких припасов продовольственных. Чёртова прорва! А нам, опять же, своих надо кормить. Баба, она сама прокормится. А дети… Детей нельзя упустить.
– Вот тут, Кондрат, развилка и начинается…
– Да. Вот и прыгай, председатель, на этой развилке блохой, ужом извивайся… Нелюбичам я нужен такой, а райкому и райисполкому – такой. Одним губы помаслить, а другим – уши. Стало быть, что? Надо быть разным, притворяться, лгать. Но иногда разным быть невозможно, потому что за мною – хлеб.
И за тобою – тоже. А хлеб не может, не умеет притворяться. Хлеб либо есть, либо его нет. Что делать?
Пётр Фёдорович задумался. Он-то знал, что делать.
– Вот придут с фронта мужики и спросят за тех, кто в ригу не попал: а что ж ты, Кондрат, наших детей голодом морил?
– Спросят, – кивал Пётр Фёдорович.
Они выпили ещё понемногу. И пошёл у них серьёзный разговор. О том, как незаметно и без убыли для закромов родины зёрнышко в щель замести, да так, чтобы его потом мышка не унесла…
Глава двадцать четвёртая
Отряд уходил.
Внизу, на дороге, горели грузовики. Ярче всех полыхала бронемашина.
– Что бы ни случилось, – ещё раз напомнил приказ Арман, – на базе раньше, чем через неделю, не появляться. Это касается всех на случай, если в дороге произойдёт непредвиденное. Кто-то из пулемётчиков должен остаться в заслоне.
Один из пулемётчиков был ранен в ногу. Он опирался на палку. Его Bren нёс второй номер.
– Оставь, командир, меня, – сказал он. – В пути я буду только обузой.
И в это время, отстранив в сторону Николь, вышел из строя Иван.
– В заслоне остаюсь я, – сказал он, смешивая французские слова с русскими, и указал на свой Bren. – Напарник мне не нужен. Николь должна уйти вместе с отрядом. Je reste pas seul avec le general de Gaulle[29]."
"Иван произнёс последнюю фразу по-французски. После этих слов партизаны начали подходить к нему по одному. Некоторые обнимали Ивана, другие жали руку и что-то торопливо говорили.
