Влюбленным вход воспрещен!

 – Я его знаю сто лет! Говорю вам – он такой простой, безалаберный человек, легко со всеми сходится, и потом, у него всегда живут малознакомые люди…

Я сама пофигистка, как уже неоднократно отмечала, и такой характер показался мне вполне подходящим. И вообще, это неожиданное предложение хотя бы на первое время решало мои проблемы.

Через полчаса мы остановились перед большим и мрачным кирпичным зданием в дальней части Васильевского острова. Мы с Кириллом вышли из машины, Черчилля Кирилл хотел оставить за сторожа, но тот наотрез отказался и увязался за нами.

Мы прошли в темную подворотню, миновали первый двор, во втором нашли угловой подъезд и очень долго взбирались по крутой темной лестнице без лифта. Черчилль недовольно пыхтел, обиженно поглядывая на хозяина.

– Сам захотел пойти, – приговаривал Кирилл с легкой усмешкой, – сидел бы сейчас в машине, музыку слушал…

Наконец на самом верхнем этаже остановились перед дверью, обитой ржавым железным листом. И тут Черчилль повел себя странно.

Он напрягся и зарычал едва слышно. Потом припал к нижней щели и шумно втянул носом воздух. Очевидно, запах из квартиры ему не понравился, потому что он зарычал громче и хотел было взлаять, но Кирилл сжал ему пасть и приказал заткнуться, а не то попадет.

Кирилл не стал звонить, а полез рукой за дверной косяк и вытащил оттуда большой старинный ключ с фигурной бородкой.

На мой удивленный взгляд он пояснил:

– Все друзья Аристарха знают, где лежит этот ключ. И он просит, чтобы ему лишний раз не звонили и не стучали – это сбивает его с творческого настроя.

Вдохновение уйдет – потом его очень трудно вернуть… одним словом, художник!

Он отпер дверь, и мы вошли в квартиру.

Точнее, когда-то это был чердак, кое-как отремонтированный и превращенный в мастерскую. От дверей начинался длинный коридор, все стены которого были заставлены и завешаны законченными и незаконченными картинами.

Я в современной живописи не разбираюсь, но эти картины мне понравились – портреты, натюрморты и виды нашего города были выполнены яркими, густыми мазками и казались выразительными и какими-то веселыми.

В них отсутствовал скучный реализм, дома перекосились и оплывали, как свечи, на лицах у людей был то один глаз, то сразу три, но все равно это было здорово.

Особенно мне понравился один натюрморт – на нем расколотая белая тарелка, высохший кусок сыра и потрошеная курица синего цвета. Понимаю, что звучит неаппетитно, но картина была очень красивая.