Сжальтесь над младенцем! Или уж разите нас обоих!
Сказал – и рубашку рванул, как бы обнажая грудь. Никогда папенька не был таким красивым, как в этот миг!
Но Маслов родительской самоотверженностью не восхитился, равнодушно пожал плечами:
– Гляди. Мне что одного похерить, что двоих. Только не будь еще глупей, чем я про тебя думаю. Чем лишиться всего, лучше потерять часть. У тебя ведь есть и другой сын. Решай, Карпов. У меня театры разводить времени нет. Желаешь умереть – умрешь. Хочешь жить – поедешь, со мной в Питер.
Жену и старшего сына бери с собой. Для начала выговорю тебе чин статского советника, да в память о царицыном воспитаннике тысячонку душ. Для утешения. Но это пустяки. Скоро свершится некое событие, после которого мой помощник получит все, что пожелает – хоть графский титул, хоть министерство. Только служи верно, не двурушничай.
– Графский титул? – повторил Алексей Воинович. – Ми… министерство? И вдруг перестал быть красивым.
– Да. Или смерть. Выбирай. Папенька все еще прижимал сына к себе, но как-то рассеянно, без прежней горячности.
– Но… но что я скажу супруге, родившей в муках это дитя?
Взглянул на Митю сверху вниз – боязливо, словно не на живого человека, а на покойника.
Маслов отмахнулся:
– Насколько я успел узнать твою жену, ей можно набрехать что угодно. Через месяц она и не вспомнит, что у нее было два сына, а не один. О, твоей Аглаюшке будет чем себя занять в Санкт-Петербурге.
По лицу Карпова-старшего ручьем потекли слезы.
– Бог свидетель, я имел о тебе попечение самого нежного отца, но что я могу сделать? – зарыдал он, обнимая сына.
– Ты же слышал, его превосходительство говорит, что ты все равно обречен. Так не будь жестокосерден, не разрывай мне сердце. Подумай о матери, о брате, о твоем любящем отце наконец!
И Митридат понял, что в самом деле обречен, теперь уже окончательно и бесповоротно. И заплакал. Но не от страха, а от невыносимой печали.
Папенька разомкнул объятья, сделал шажок в сторону. Осторожно вытянул руку, погладил сына по голове.
– Бедное дитя! Ты ни в чем не виновато! Истинно говорят, что рано созревшие дарования не живут долго.
Плачь, плачь! Ах, сколь мало наш рассудок способен предотвратить уготованные нам удары Фортуны и еще менее пригоден для нашего утешенья!
Глава двадцать первая
Солнечный удар
– Утешайтесь тем, что скоро все кончится, – шепнул Макс, из чего Николас понял, что физиономия у него, должно быть, бледная и перевернутая.
Команда покинуть квартиру поступив всего минуту назад.
