У подъезда Утконос быстро повертел головой вправо-влево, сунул Николасу пятерню.
– Ладно, Коля, бывай.
– Ты куда теперь?
– На Кавказ подамся. К абхазам или в Махачкалу. Там работы много.
Он поднял воротник куртки, кивнул Мире и, перепрыгнув через заборчик, двинул прямо сквозь голые кусты. Закачались ветки, потом перестали. От плохого профессионала по имени Толя осталась только цепочка рифленых следов на снегу.
– А мы куда? – спросила Мира, размазывая слезы. – К папе, да? Или куда?
К папе хорошо бы – чтоб задать ему пару вопросов, подумал Николас.
Но сказал не так:
– Пока не знаю. Главное – подальше отсюда.
Быстро шли по Кимринской улице. Мира еле поспевала за размашистым шагом учителя, вынужденная то и дело переходить на бег.
Фандорин через шаг оглядывался назад, голосуя автомобилям.
Первым остановился фургон «газель».
– Куда надо? – спросил шофер. – Куда-нибудь подальше, – пробормотал Николас, нервно глядя на вылетевший из-за поворота черный джип. Вспомнив, что по мобильному телефону можно определить местонахождение, вынул аппарат из кармана, потихоньку бросил под колесо.
– За стольник докачу хоть до Ерусалима, – весело предложил водитель. Джип пронесся мимо.
– Куда-куда? – уставился Ника на шутники. – До Иерусалима?
– Ну. В Новый Ерусалим, свечки везу.
А, это он про Ново-Иерусалимский монастырь, дошло до Николаса. Вот кстати. Оттуда и до Утешительного недалеко.
Хотя это еще надо было подумать, ехать в Утешительное или нет…
Вот по дороге и подумаю, решился Фандорин.
Сели, поехали: веселый шофер – слева, пел про батяню комбата и товарища старшего сержанта; Николас – справа, думал про Мирата Виленовича и Олега Станиславовича; Мира – посередине, всхлипывала и шмыгала носом.
Так, каждый при своем занятии, и катили до самой Истры.
Купол Воскресенского монастыря – пузатый, несуразный, не похожий ни на одно известное Николасу творение православной архитектуры – засверкал позолотой над полями задолго до того, как грузовичок подъехал к тихому городку.
Заглядевшись на диковинную конструкцию, Фандорин на минуту отвлекся от насущных мыслей, вспомнил жестоковыйного патриарха Никона, который затеял в дополнение к Третьему Риму и даже в затмение оного воздвигнуть новый Господень Град. А поскольку ни патриарх, ни его зодчие в Святой Земле отродясь не бывали, то черпали сведения с европейских картин, на которых Иерусалим изображался в виде фантастического златобашенного бурга готико-мавританского обличья.
