Теперь он говорил не как пылкий любовник, а как властный и уверенный в себе мужчина, сопровождавший ее в путешествии через Альпы.
– Ничего я не думаю, – пробурчала Пен. Она до сих пор не могла заставить себя собраться с мыслями. Гнев и боль немного притушили пожар страсти, однако кровь до сих пор жарко пульсировала у нее в жилах.
– Черт возьми, что происходит, Пен? – глухо проворчал Кэм. – Ты ведь не хочешь за меня замуж. Ты ясно дала это понять девять лет назад. Не могу поверить, что ты передумала.
Передумала ли она? Ужасная правда состояла в том, что если бы Кэм любил ее, то она проплыла бы целую милю по бушующему океану, только бы выйти за него замуж.
Причем плыла бы с привязанной за спиной правой рукой.
Более того, если бы Кэм любил ее, – она бы в мгновение ока оказалась вместе с ним в его любовном гнездышке. Ох, если бы он ее любил, она отдала бы последнюю каплю своей крови – лишь бы сделать его счастливым.
Но печальная и неизменная правда состояла в том, что Кэм ее не любил. Он никогда не позволял себе любить кого бы то ни было.
А сейчас его терзало болезненное неудовлетворенное желание. И следовало признать, что таких сильных эмоций Пен никак не ожидала от флегматичного Кэмдена Ротермера. Только вот любить он действительно не мог.
– Нет, я по-прежнему не хочу за тебя замуж, – ответила Пенелопа.
Наверху снова раздался треск. Причем настолько сильный, что затряслась вся палуба – словно на ней стадо слонов гоняло мяч.
– Но если тебе не нужен роман, то что тогда, черт возьми, тебе нужно? – проворчал Кэмден.
Что же, честный вопрос. Настолько честный, что Пенелопа, не выдержав, закричала:
– Я не хочу, чтобы ты с моей помощью утолил свой голод в какой-нибудь убогой гостинице, прежде чем отправиться к леди Марианне!
Очередная молния осветила лицо истинного герцога – осветила надменно опущенные веки и поджатые в аристократическом презрении губы.
– Моя дорогая девочка, ты ко мне несправедлива. В нашем уединении не будет ничего убогого и второсортного. Любовницы никогда не жаловались на мою щедрость.
Ты отдашь мне свою сомнительную добродетель отнюдь не за шиллинг.
И тут Пенелопа, снова не выдержав, отвесила ему такую звонкую пощечину, что эхо от нее, прокатившись по каюте, на несколько мгновений заглушило даже вой ветра. Гневно взирая на Кэмдена, она помассировала заболевшую ладонь, и ей оставалось лишь надеяться, что щека Кэма болела еще сильнее.
Вокруг царил вой и грохот, но казалось, что в каюте повисла тяжелая тишина.
