Эти несколько шагов до порога думал только об одном — о письмах, которые лежали в верхнем ящике стола. Пусть они так и лежат там, пусть лежат, о господи, и пусть ящик будет закрыт! Почему он до сих пор не уничтожил их, как и собирался, почему хранил, почему рука не поднялась сжечь их?
Первое, что Вацлав увидел, ступив на порог своей комнаты — раскрытый верхний ящик стола. Пустой. Затем — свою безобразно, оскорбительно смятую постель. И затем — аккуратно разложенные на столе черно-белые фотографии.
Он знал, что смотреть нельзя, знал, что тот, кто это сделал, рассчитывал именно на такой эффект и не нужно было доставлять ему такой радости, знал, что фотки надо сгрести вниз лицевой стороной и, не рассматривая, порвать в мелкие клочки…
Но взгляд зацепился за одно изображение, и отвернуться Вацлав уже не смог.
Она была прекрасна в своем пылком изгибе, в разметавшихся волосах, в опущенных ресницах и чуть приоткрытых чувственных губах, в нитке жемчуга, обвивающем ее изящную шею и манящей груди, полуприкрытой черным воздушным кружевом лифчика, в изящных линиях рук и тонких пальцев.
Она была желанна, так желанна, что Вацлав смотрел только на нее и жадно вбирал лишь ее, этот ее образ, который днем и ночью стоял перед ним. И спустя несколько даже не мгновений, а минут, Вацлав увидел, что на фото Джин не одна, и что весь ее страстный порыв посвящен Торстону Горанову. Она прижималась к его обнаженному идеально-кубическому торсу, расточая лощеному пустому красавчику сокровища своей любви и красоты, млея от ласк, которыми Вацлав мечтал одарить ее.
Он отбросил фото обратно на стол и нечеловеческим усилием воли отвернулся, смог удержать себя от того, чтобы не разглядывать другие изображения.
Но и одной фотографии хватило. Хватило, чтобы тысяча лезвий вонзились в сердце. Чтобы раскаленные на адском пламени клещи вонзились в грудь и принялись ворочаться там, превращая легкие в пепел. Чтобы внутри головы взорвалось и осыпалось сотней острых осколков что-то кроваво-красное…
И не зная, как остановить хлынувшую погибельным потоком лавину болезненных эмоций, Вацлав, грязно выругавшись, с легкостью опрокинул неприподъёмный стол, и фотографии разлетелись по комнате, как глянцевые черно-белые листья смертельно ядовитого дерева.
ГЛАВА 22. Змеища
— Небеса, Ирена, ты…
Джина не договорила, изо всех сил стараясь не пялиться на живот Ирены Садовской. Под мешковатой накидкой утробы он казался совершенно плоским — догадаться по фигуре Ирены было абсолютно невозможно.
