— О, так мила, бедная скромная девочка, — улыбнулся Пий, но глаза его при этом оставались такими же колючими и ледяными. — Знаешь, детка, если бы на твоем счету было только это, я, может, помиловал и тебя, и даже ту глупую мессалину… У ее хозяина были проблемы с генетикой, а нашей республике нужны крепкие, сильные, здоровые, красивые мужчины… Например, как мой племянник. Знаешь, ведь я возлагал на него такие надежды! После того, как казнили его родителей, заменил ему отца.
Оберегал, обучал, любил, как родного сына! Представь себе, даже отправил на обучение в элитную Академию Вампиров…
— Такое отношение достойно восхищения, — отозвалась Джин, не понимая, к чему он клонит, и от этого испытывая еще больший страх.
— Вне всяких сомнений, — царственно кивнул Пий. — И знаешь, чем он ответил? Самой черной неблагодарностью, предательством самого жуткого, иудиного сорта! Забыв все, чему я его учил, то, на чем построил эту республику, этот обетованный рай, Вацлав влюбился.
Влюбился в женщину, в порочное, дьявольское семя, в греховодное отродье, достойное лишь того, чтоб об него вытирали ноги! Влюбился без памяти, помешался, нарушил догматы, изгнав от себя лично выбранных мной для него утробу и мессалину, и превратил свой дом в храм сатанинской любви, предаваясь с этой женщиной не утехам, а любви!
Пий сокрушенно покачал головой, утирая выступившие на глазах слезы, как будто Вацлав Кнедл действительно вонзил ему нож в спину.
— Но, видимо, этого ужаса было мало, и судьба решила нанести мне сокрушительный удар. Вчера я узнал, что мой племянник полюбил эту женщину давно, во время обучения в Академии Вампиров, что, не в силах ее забыть, он сделал так, чтобы Догма объявила ее своей гражданкой, а потом, в обход всех правил, привел в свой дом и оберегал от справедливой участи и заслуженных ею наказаний.
Мое сердце обливается кровью, когда я говорю все это…
Тут он зарыдал по-настоящему, прикрыв рукой глаза — шлейки натянулись, заставив рабынь в намордниках изменить позы. И контраст между доверительным тоном Пия и этими шлейками был настолько дик и ужасен, что Джин сжалась, ни жива не мертва.
— Эта женщина — ты, Джина Моранте, — переход от рыданий к яростному обвинению был настолько резким, что она дернулась, как от удара.
