Константин и Элизабет Леоне наверняка делают все для ее освобождения, вот бы получить от них хоть весточку, это так поддержало ее сейчас!
А что, если нет? Что, если Леоне предали ее так же, как и Делили, и для ее спасения не делается ровным счетом ничего?
Прошло больше двух месяцев, как она в Догме, и с тех пор не видела ни единого просвета… Два месяца — не такой уж и маленький срок…
Неужели это теперь ее судьба? Неужели она окончательно превратится в человека и, как настоящая чернавка, так и проживет свой век в готовке, уборке, чистке ненавистных кастрюль? Неужели больше никогда в жизни не наденет красивое платье, не почувствует на себе восхищенный взгляд мужчины, не выпьет крови или шампанского?
Неужели это унизительное рабство — навсегда?
Джин притронулась к своему отражению и покачала головой.
Все так же прекрасна… И почти не изменилась за эти пять лет… Так какого черта он не поцеловал ее? Джин так изголодалась по ласке, что ответила бы даже на его поцелуй. Вацлав Кнедл никогда не был ей нужен, так почему осознание потерянной власти над некогда влюбленным мужчиной ранит так больно?
Власть над ним — единственный ключик, с помощью которого она могла бы выбраться из этой страшной республики.
Вот только, похоже, ключик этот теперь лежит на дне бездонной пропасти и достать его не под силу никому… Похоже, на почве неразделенной любви Вацлава Кнедла переклинило и после изящной фигуристой Джин он действительно переключился на толстощеких дородных пампушек с кудрявящимися русыми волосами.
— Ты здесь? — как будто в ответ на невеселые мысли Джины в ванную, гордо отсвечивая своим желтым фартуком, заглянула мессалина Кнедла — Дорота Лесьяк собственной персоной.
От цепкого взгляда пампушки не укрылись распущенные волосы Джины и серая косынка, брошенная на край раковины.
— Господин комиссар сегодня уехал на работу позже, — медленно проговорила Доротка. — Ты что, убирала его спальню при нем?
Отчитываться перед какой-то там девицей, возомнившей себя чуть ли не женой комиссара, приятного мало! Джин так и подмывало осадить пампушку, но она с самого начала дала себе обещание держаться с мессалиной и утробой ровно и вообще быть как можно незаметнее.
О том, что могут натворить обозленные девушки, Джин знала не понаслышке.
— Только застелила новую постель, — ответила она спокойно, снова повязывая на волосы косынку.
— Застилала постель? — с сарказмом переспросила Доротка. — А может, ты в нее залезла?
Джина не удержалась от ухмылки.
