Война (СИ)

При этом он неодобрительно бормотал что-то о старых добрых временах, когда деревья были выше, трава зеленее, а юноши куда расторопнее и умнее… Пресловутый наследник лишь довольно ухмылялся в спину родителю, радуясь тому, как он оживился в последние дни, наполнившись энергией и жаждой деятельности…

Первое время после отставки Владимир Алексеевич засел в поместье, практически не выходя из своего кабинета, где предпочитал проводить долгие дни и ночи в одиночестве, перебирая в памяти минута за минутой тот злополучный день, когда он из самого влиятельного и авторитетного человека в империи превратился в старика, оставленного в забвении доживать остаток отныне никчёмной жизни.

Над главным особняком поместья сгустились тучи, своей угрюмостью и непроглядной чернотой вторившие настроению главы рода. Все попытки не на шутку обеспокоенных домочадцев вытащить старого князя из этого состояния ни к чему не приводили. Лишь при виде долгожданного внука, сына Павла и Анастасии, которого назвали в честь деда Владимиром, Громов — старший слегка оживлялся, в глазах, устремленных на мальчика, мелькал слабый интерес. Но хватало его ненадолго, вскоре старый упрямец снова уходил в себя, с каким-то извращённым наслаждением расковыривая душевную рану. Более того, упертость бывшего канцлера, с какой он цеплялся за мысль, что жизнь его кончена, и он превратился в обузу для близких, в конечном итоге разгневала хранителя рода, и он лишил подопечных своего благословения…

Небывалый случай, о котором никто даже не мог помыслить! Такое ослабление рода Громовых, рождавших из поколения в поколение сильнейших магов, слава о которых гремела по всей империи, да и далеко за её пределами, могло привести к непоправимым последствиям — стоило бы только этой новости распространиться среди недругов.

Отчаявшись, Павел обратился к старому товарищу отца, Михаилу Давыдову. Отбросив приличия и всяческую конспирацию, парень откровенно поведал князю о том состоянии, в которое погрузил себя отец, рассказал и о потере силы… Бледнея на глазах, Михаил Юрьевич выслушал юношу, не перебивая, а когда тот замолчал, в кабинете Давыдова раздался громкий хруст.

Разжав побелевший от напряжения кулак, князь ссыпал на стол мелкие щепки — всё, что осталось от перьевой ручки, которую он машинально крутил, слушая Павла.

— Старый дуралей! — взорвался Михаил Юрьевич, — Это ж надо — жизнь у него кончена!..