Война за проливы. Операция прикрытия

«Все будет так, как и должно быть… – звучал голос в моей голове, – все, что суждено, свершится – и исполнится воля Небес…» И мне подумалось, что, если бы Комета летела прямо на Париж, то она казалась бы нам неподвижной, а так… возможно, она пролетит мимо и не причинит непоправимого вреда… Впрочем, мне трудно было судить о таких вещах, больше всего я опасалась обольститься надеждой, ведь к смерти мы уже были готовы.

Вскоре мы смогли разглядеть космического гостя получше. Он летел, казалось, совсем рядом, над соседним кварталом – его красное ядро было окутано желтоватым свечением; хвост же был похож на гигантский шлейф серых ниток, в котором то и дело проскакивали оранжевые молнии.

Вот она какая, эта грозная Комета… Символ Нового Мира, олицетворение Неотвратимости… Наблюдая за ней, я на мгновение даже забыла о том, что, возможно, жить нам осталось считанные минуты. Зрелище летящего над Парижем астероида было прекрасным и завораживающим; невозможно было оторваться от него. Но при этом оба мы помнили о том, что момент «чудовищной катастрофы в Вагнеровском стиле» все ближе… Кульминация была впереди – и эта мысли являлась главной в то время, пока небесное тело пролетало перед нами. Что мы сможем увидеть, прежде чем сгинуть навеки? Наверное, будет яркая вспышка, оглушительный грохот – и небытие…

И тут я, краем глаза глянув на мужа, заметила, что он… крестится. Левая рука его сжимала мою, а правой он осенял себя крестным знамением, – как-то мелко, украдкой, склонившись вперед.

Губы его шевелились. Он был бледен. Он не сводил глаз с Кометы – ее свечение отражалось в его расширенных зрачках… И сердце мое исполнилось нежностью. Я обняла супруга – и он в ответ тоже обнял меня.

– Прости… – прошептала я.

– И ты прости… – прошептал он в ответ.

В этот момент между нами была такая близость, которой мы не испытывали прежде – и это изумило, ошеломило нас, – но и окрылило одновременно, вознесло к каким-то новым вершинам духа… Мы никогда не говорили о личном.

Мы не благодарили друг друга, не просили прощения. Мы могли глубокомысленно рассуждать о разных аспектах человеческой души, но никогда не затрагивали наши собственные отношения, которые больше напоминали спокойную дружбу… в них не было особой страсти, эмоциональности, а было в основном глубокое уважение.