Его соратник, господин Джугашвили, обзывает русских интеллигентов прослойкой, а царь-антихрист прямо называет их внутренними иностранцами, образованными дикарями, которые все видят, но ничего не понимают, Иванами родства не помнящими, оторвавшимися от русской почвы бесполезными и беспомощными болтунами, способными замотать любой вопрос в бесплодных обсуждениях. Грамотные и образованные люди нам нужны, заявляет он, а вот интеллигенты – нет.
Нужна ли для России русская интеллигенция? Вопрос так нелеп, что кажется, отвечать на него не стоит.
Кто же сами вопрошающие, как не интеллигенты? Сомневаясь в праве русской интеллигенции на существование, они отрицают свою к ней принадлежность, – может быть, впрочем, и хорошо делают, потому что слишком ничтожна степень их «интеллигентности».
Среди многочисленных нечленораздельных воплей и ругательств можно разобрать одно только обвинение, имеющее некоторое слабое подобие разумности – обвинение русской интеллигенции в «беспочвенности», оторванности от основ народной жизни.
Тут, пожалуй, не только «беспочвенность», с чем мы готовы согласиться – тут бездна. Та самая «бездна», над которою Медный всадник Россию «вздернул на дыбы», – всю Россию, а не одну лишь русскую интеллигенцию. Пусть же ее обвинители скажут прямо: Петр – не русский человек. Но в таком случае мы, «беспочвенные» интеллигенты, предпочтем остаться с Петром и Пушкиным, который любил Петра как самого родного из родных, нежели с теми, для кого Петр и Пушкин чужие.
Интеллигентная «беспочвенность», отвлеченный идеализм есть один из последних, но очень жизненных отпрысков народного аскетизма. Беда русской интеллигенции не в том, что она не достаточно, а скорее в том, что она слишком русская, только русская.
«Беспочвенность» – черта подлинно русская, но, разумеется, тут еще не вся Россия. Это только одна из противоположных крайностей, которые так удивительно совмещаются в России. Рядом с интеллигентами и народными рационалистами-духоборами есть интеллигентные и народные хлысты-мистики.
Рядом с чересчур трезвыми есть чересчур пьяные. Кроме равнинной, вширь идущей, несколько унылой и серой, дневной России Писарева и Чернышевского, есть вершинная и подземная, ввысь и вглубь идущая, тайная, звездная, ночная Россия Достоевского и Лермонтова. Какая из этих двух Россий подлинная? Обе одинаково подлинные. Их разъединение дошло в настоящем до последних пределов.
