Первое, настоящее – над нами, лицо самодержавия, царь-антихрист, мертвый позитивизм государственной машины, китайская стена табели о рангах, отделяющая русский народ от русской интеллигенции и русской церкви.
Второе лицо прошлое – рядом с нами, лицо русского православия, воздающего кесарю Божие, той церкви, у которой, собственно, уже нет лица. Мертвый позитивизм православной казенщины, служащий позитивизму самодержавного государства. Духовное рабство – в самом источнике всякой свободы; духовное мещанство – в самом источнике всякого благородства.
Третье лицо будущее – под нами, лицо идущего снизу хамства, пролетарии-босяки, под звуки Интернационала марширующие под алыми знаменами, лицо господина Джугашвили – самое страшное из всех трех лиц.
Именно этого не поняла Зина: она приняла морок, напущенный злым колдуном, за рассвет духа, воссиявший над Россией. Могущество самодержавного государства царя-антихриста, расцвет русской культуры и науки и мощь русской армии, перед которыми благоговеют недалекие люди – все это мираж, призрачная фата-моргана.
Грядущий Князь мира сего – великий соблазнитель и великий обольститель. Комета, промчавшаяся над Парижем и уничтоженная Пришельцами над Ла-Маншем, есть знак, что это этот мир отдан в Его полное владение. Зина, решившая порвать со всеми прежними убеждениями и вернуться в проклявшую нас (интеллигентов) Россию, не поняла, что лучше умереть здесь, в Париже, последнем оплоте европейской цивилизации, рушащейся под напором нового варварства, чем влачить духовно жалкое существование в Санкт-Петербурге, ставшим столицей Империи Зла.
Мне ее искренне жаль. Спасая свое бренное тело, она погубила бессмертную душу, своей рукой вычеркнула себя из интеллигентского сословия, как Исав, продавший право первородства за миску чечевичной похлебки."
"Он обязательно будет разрушен, этот новый Карфаген, да только я этого уже не увижу. Осталось немного. Уже два дня в Париже нет никакой власти. Как и в дни Кометы, французское правительство бросило свою столицу и умчалось в Бордо, и вместе с ним городские улицы покинуло всякое подобие порядка.
Все точно по Бакунину – то есть полное отсутствие всякой власти рождает причудливые социальные конструкции. В буржуазных кварталах из окон свисают белые флаги и люди говорят, что Париж необходимо объявить открытым городом, а люмпен-пролетарии грабят всех, до кого могут дотянуться, обращая собственность ограбленных в общенародное достояние.
