Волчье кладбище

– Ну так как он мог мимо тебя пройти-то? Ты же у павильона стоял, а это добрых ярдов тридцать от леса! Как ты мог с ним говорить? Как ты мог вообще видеть походку?

– Под деревом, собака, валялся! – воскликнул Горден. – Сказал же!

– У меня тяжёлый период, – пробормотал Секвойя.

– А мимо тебя кто-то из парней моих, значит, прошёл. Кто-то из этих сопливых педиков покуражиться решил? Ну я кожу с их яиц на дыни пущу, задницы их на теннисную сетку порву! Отмуштрую так, чтоб каждый знал, как развлекаться на моей территории! – раскатистый бас тренера резко перешёл в ученический шёпот.

Я повернул голову к дверям, куда только что вошёл Милек Кочински. Его слабые руки тянулись к земле, ноги еле волоклись. На лице – серый отпечаток пустоты. Он и был теперь тем самым привидением, безучастно сновавшим по сумрачным коридорам, думал я. По образу, разумеется, а не по факту.

Кочински сел на привычное своё место. Кухарка заботливо поставила перед ним тарелку супа с крапивой. Он долго глядел на пар, а затем уставился на плавающие в тарелке зелёные ошмётки.

– Кажется, я не смогу… – спустя минуту сказал он, после чего встал и вышел.

– В чём только дух держится, – вздохнул Поттегрю.

– Ему надо поесть, обязательно, – сказал Секвойя.

Горден покачал головой.

– Кишки мне в глотку, кто же сотворил с его сыном такое?

Убийца обитает в Роданфорде

Вошедший в столовую Дарт возвестил, что министр прибудет через три часа. Поттегрю поднажал с едой. Мы похватали рюкзаки, собираясь уносить ноги, пока нас опять не загнали в павильон.

Дарт присел на край скамьи.

– Не раньше без четверти десять и не позже четверти одиннадцатого…

Мы притормозили у питьевого фонтанчика.

– Чтоб мне сдохнуть! – возвестил густой бас Гордена.

– Два патологоанатома дают головы на отсечение, что убили Тео скорее после десяти… – тихо продолжил Дарт. – После… когда лесник был там…

– Значит, это кричал Тео, – сорвалось у меня громче, чем хотелось.

Головы за преподавательским столом обернулись в нашу сторону.

Небо над игровым полем затянулось ватой нерадостных облаков. Ещё утром оно переливалось аквамарином. На жёлтых кленовых макушках было какое-то предощущение майской грозы. Приятно пахло влажной свежестью.

Мы пересекли поле и оказались среди деревьев. Ноги сами двигались вперёд, к чаще. Наш лесной большак с земляным гребнем посерёдке всё так же представлял собой чарующую зону отчуждения, к которой было запрещено приближаться.