Некогда высокий и теперь согбенный, костистый старец глядел молодо и даже весело, на непокрытой голове, на седых прямых волосах настыл иней и сосульки.
— Здравствуй, князь, — просто сказал он и остановился.
— Здравствуйте… — вождь не знал, как его называть и ещё не знал, нужно ли подавать руку. Однако успокоился, вспомнив кавказский обычай, где поведение всегда диктует старший по возрасту.
— Я позвал тебя, князь, чтобы известить: Засадный Полк уходит, — старец покороче взял повод — конь вскидывал голову и фыркал.
— Но теперь ты и сам одолеешь супостата.
Он ожидал что-то подобное, но не сейчас и не так сразу, ибо сам привык решать и говорить последнее слово. И пауза чуть затянулась, прежде чем Верховный нашёл, что ответить. Никакие привычные в таких случаях фразы и обороты не годились.
— С вами я почувствовал силу, — заговорил он неуклюже, но искренне. — С вами я понял, народ выдержит, победит. Мне тяжело расставаться с вашим воинством… Но я спокоен мыслью, что есть это воинство!
— Прощай, князь, — старец так и не подал руки, видимо, не принято было, и стал так же медленно забираться на коня.
И все-таки Верховный, как император, на службе у которого состоял неподвластный и потому будто наёмный полк, не мог отпустить его просто так.
— Скажите, чем я могу наградить Засадный Полк? Как выразить… свою искреннюю благодарность?
Старец забрался в седло, угнездился, раскинув полы тулупа.
— На Победном Пиру первым словом скажи славу русскому народу. Вот и вся награда, князь.
Развернул коня и поехал крупной, напористой рысью завивая, закручивая за собой белый снежный шлейф.
Всю обратную дорогу Верховный шёл, как во сне, не чувствуя ни метели, ни холода, ни времени, отмечая пространство лишь по тому, как глаз выхватывал из снежного марева высокие ели со срубленными вершинами, исковерканную военную технику, следы страшных, недавних боев.
Потом ему вообще стало казаться, что встреча со старцем и прощание ему приснились…
Возвратившись в Москву, три дня Верховный не допускал к себе никого и практически исчез из поля зрения своего окружения, как в начале войны. Он вспоминал сон и чувствовал одиночество. И одновременно разочарование и недовольство собой, прокручивая в памяти скомканный, нелепый момент прощания с беловежским Старцем.
