А излечившись, станут вопрошать, рассуждать и спорить: мол, нужна ли была битва? Что принесла она, коли и победив супостата на ратном поле, мы продолжаем давать дань? И ярлыки просить на княжение?.. Исцелённые скоро забывают о своих болячках.
Северьян ещё пуще ссутулился, поник, однако же взор свой истомлённый уставил на старца.
— Неужто для укрепления духа надобно ослабить тело? — вдруг спросил он. — Я слышал, ты, старче, сам себе подрезал сухие жилы, дабы стать немощным.
— Всё лжёт молва. — На посох опираясь, отшельник кое–как поднялся.
— Игумен пришлёт тебе одежды, припасы на дорогу…
— Постой, старче! — всколыхнулся лазутчик. — Не поспел сказать тебе того, с чем шёл!.. Просить хотел, сними с меня урок! Я не достоин исполнять его, тем паче носить сан иноческий…
— Сказывай, да поскорее. В обратный путь пора…
— Я разуверился, старче, — вдруг признался Северьян. — Искал утешения во Христе и храме. Был и правоверным, и латинянином. Пасторский сан обрёл, потом постриг принял от игумена… А ныне всё отверг! Душа моя сотлела в прах.
Нет веры в мире, а знать, и Бога нет. Что патриарх Вселенский, что папа римский сущи не дух пестовать, а властвовать и суды чинить. Стада пасти не со крестом, с бичом, ибо люди для них — скот. Да будь Господь над нами, позволил бы он торговать людьми, како товаром бросовым? Допустил бы костры, на коих еретиков палят? По всему миру, отче, жареной человечиной пахнет… Теперь казни меня. Или укрепи, коли тебе способно.
И голову склонил перед отшельником. Наряд блаженного был ему впору, шея истончилась, обвисли плечи, и грудь провалилась.
А помнится, богатырь был, палицей играл, ровно былинкой.
— Подобных речей я слышал довольно, — молвил Ослаб. — Извериться не мудрено, особенно когда приближен к тем, кто правит миром. Они сами богам уподобились… Ты, Северьян, отдохни здесь день–другой. С братией побеседуй, что живёт в скиту, уйми мирские страсти. Пожелаешь, я ещё приду, смятение утешить. Мнится тебе, Бога нет над нами, — молись тому, что зришь каждый день на небе.
Дух переведи и возвращайся урок свой исполнять."
"— Уволь, старче! — Северьян отпрянул. — Ни к фрягам, ни в Константинополь более не пойду. Отпусти на волю! По нраву мне странствовать…
Отшельник посохом пристукнул.
— А кому Русь стеречь? Да если б я отпускал всех, кто разуверился и впал в отчаяние, не было бы ныне Засадного полка. Вдвоём с игуменом остались бы!.. У тебя ныне новая вера и служение — во благо Отечества своего! Вот твой Бог и храм.
