Волевой порог

— Там еще взрывчатка в брикетах в ящике, — пояснил старший лейтенант. — Сейчас вынесем на свет божий.

Ящик оказался обычным деревянным из-под какого-то горного оборудования. Судя по следам на стенках, взрывчатки тут было раньше несколько больше. Ковалев, приподняв его, прикинул, сколько он весит, предположил, что сейчас килограммов десять, значит, раньше в нем было килограммов двадцать взрывчатки. И все это закопано в отработанную породу. Значит, тут раньше было еще что-то. Коган, повертел в руках упаковку тротила и положил в ящик.

Потом посмотрел на тело убитого диверсанта, которое вытащили из пещеры и положили рядом. Судя по наколкам на пальцах, этот человек имел судимость и провел в колониях немало времени. Информацию, что из Тырныаузского лагеря побегов не было, он получил несколько дней назад. Значит, не беглый. Коган посмотрел на раненого диверсанта. Простое русское лицо. Судя по говору, он из южных районов России или с Крыма.

— Ну что, доказательств более чем достаточно? — спросил Коган пленного. — Я уж не буду говорить об оказанном активном вооруженном сопротивлении, о том, что ваша преступная деятельность квалифицируется как террористический акт против мирного населения в условиях военного времени.

И, я думаю, доказывать особенно не придется, что действия ваши инициированы вражеской разведкой. А это значит чистая измена Родине, пятьдесят восьмая статья уголовного кодекса. Или, как там у вас в лагерях ее называют, «сто шестнадцать пополам»?

— Один черт теперь! — простонал раненый и, скрипнув зубами, откинул голову на скалу и закрыл глаза.

 — Можете прям здесь кончать меня. Чего жилы-то тянуть. Раз враг, то кончайте, и всем проще будет.

— А ты ведь больше боишься не нас, не суда, — усмехнулся Коган. — Ты больше боишься их, тех, кто тебя послал сюда!

— Мне все одно конец теперь, — прохрипел раненый и отвернулся.

— Ну, ты и дурак! Сдался уже. Что, и жить не хочется? — Коган схватил пленника за воротник и тряхнул так, что тот треснулся затылком о скалу. — А тебе папа с мамой в детстве не говорили, что бороться за себя надо до конца, что сдаваться нельзя? Не говорили? Не говорили, что сдаться — равносильно смерти?

— Нет у меня ни папки, ни мамки! — вдруг заорал в ответ пленный.

 — На улице я вырос, среди таких же никому не нужных. Меня улица учила жизни!

— Хреново она тебя учила! — Коган отпустил воротник раненого и, сняв фуражку, пригладил волосы.

Ветерок был свежим и ласкающим. Совсем не хотелось думать о войне, о диверсантах и взрывчатке.