Невозможно было поверить, что именно по его воле воры в сучьей зоне выкорчевывались так же беспощадно, как пни на пашне. Лесовик помнил известную истину: баре могут общаться между собой вполне дружески, в то время как у холопов трещат чубы.
— Здравствуй, Лесовик! Слыхал я, какую возню в лагерях ты организовал — дня не проходит, чтобы воры и суки стенка на стенку не пошли.
Лесовик печально улыбнулся. Он создал свою религию, может быть, несколько отличную от классической воровской философии, но тем не менее имеющую такое же право на жизнь, как и всякая другая.
Это была религия воров новой формации, более жизнеспособная, что ли, вполне применимая к современным реалиям. Он не считал себя раскольником, а тем более не считал свое учение какой-то крамолой, просто он так жил, и заведенный порядок был для него так же естествен, как для живого человека — дыхание.
Лесовик прекрасно знал, что все воровские зоны считают его Иудой, призывают на его голову все кары небесные и ставят свечи на его быстрейший упокой.
Но это его ничуть не смущало.
— Разве я похож на кровожадное чудовище, которое способно сожрать собственных братьев? Вижу, Мулла, что ты меня совсем не знаешь. Жаль, что у нас раньше не было времени познакомиться поближе. Где мы с тобой встречались — в Челябинской пересылке?
Мулла нахмурился, вспомнив, что случай когда-то и впрямь определил их с Лесовиком в одну камеру — в то время никто не мог предположить, что тот станет ссученным вором номер один: если бы можно было предвидеть подобный расклад, Мулла самолично завязал бы крепенький шарфик у Лесовика на шее.
Не дождавшись от Муллы ответа, Лесовик продолжал:
— Эх, жалко, развели нас тогда дорожки, а то, кто знает, может быть, на одной стороне воевали бы!
Сучий пахан в упор смотрел в глаза Мулле. Два крепких самца, два вожака, они как никто тонко понимали значение пристального взгляда, придавая ему порой смысл куда больший, чем словам. По понятиям более слабый должен опустить взгляд — именно так в волчьей стае самый сильный самец подавляет других самцов.
Если взгляд будет слишком упорным и долгим, то это воспринимается как вызов. Никто из них сейчас не желал уступать, каждый надеялся на победу.
— Так о чем базар? — наконец проговорил Лесовик, слегка растягивая слова.
В его повадках ощущалась заметная ленца, и если бы Мулла не знал ссученного пахана, то мог бы предположить, что подобная манера вести разговор — своеобразная маска. Этакий неудавшийся трагик, пытающийся сыграть императора.
