Старик был из самой надоедливой человеческой породы: «оставь мне»! Именно такие, как он, караулят курящего, когда он делает сладкие затяжки; именно они без стеснения заглядывают в кружку с чифирем; именно такие же с собачьей преданностью смотрят на получателя посылки во время ее дележа.
— В чем дело, Лука?
— В чем дело, спрашиваешь?! — с негодованием воскликнул Лука. — А в том, что мы все запомоились, за один раз! — Он зло вырвал у Рваного записку. — Послушать хотите?
— Читай!
— «Братва! Будьте настороже, к вам подсадили петуха с погонялом Керосин.
Выделите ему место у параши, там, где положено сидеть пидорам. С приветом к вам кореша из триста седьмой хаты».
— Да его убить за это надо! Он же всех нас запомоил! — злобно зашипел Рваный, прервав молчание.
Каждый входящий в камеру новичок обязан был объявить о своем тюремном статусе. И если законный вор входил с гордыми словами: «Я за вора!», то обиженный перешагивал порог всегда неуверенно и виновато объявлял о своей птичьей принадлежности. Если опущенному удавалось скрыть факт, что он некогда нанюхался параши, то правда все равно выявлялась на этапе или в колонии.
Но всякий раз молчуна немедленно приговаривали за оплошность.
А к запомоенным причислялся каждый, кто хоть однажды сел с ним за один стол.
— Тридцать человек запомоил!
Лука пнул кружку с остатками чифиря — прикасаться к ней руками было нельзя и обращаться с ней следовало с такой же осторожностью, как и с вещами туберкулезника.
— А запомоил ли? — усмехнулся Чешуя. — Кто еще в тюрьме, кроме нас, узнает, что он вместе с нами чифирь пил?
— Падла! Мы его за человека приняли, в «семью» взяли…
— Ты предлагаешь его убить? — спросил Лука, грозно глянув на Керосина.
На этот раз взгляд его был совершенно иным: так смотрит охотник на раненого кабана, пытаясь определить на глаз, сколько килограммов мяса в этой мохнатой туше.
— А что нам остается?
Керосин стоял у дверей. Вид его был жалок. В эту минуту трудно было поверить, что еще полчаса назад он уверенно вошел в дверь камеры с видом бывалого уркача и своим добродушием мгновенно расположил к себе всех сидельцев.
Сейчас он походил на обыкновенного опущенного, каких в каждой колонии мужики используют вместо баб.
— Да вы что, братва?! За что же?
Теперь это был получеловек, и его мнение не учитывалось вовсе.
— Что?! — шагнул к Керосину Рваный. — Ты нас братвой назвал?! В петушиную стаю зачислил?!
— Да я…
Сильнейшим ударом в челюсть Рваный сбил Керосина с ног и потом долго пинал его ногами.
