Восстание

— С каторги, с каторги, — оживляясь, заговорил старичок возница. — Одни говорят — разбойным был, другие — анархистом. А кто его разберет… — Он прищурился так, что не стало видно глаз, и сказал, едва сдерживая смех: — Анархия — мать порядка!

— Сволочи… — сказал красногвардеец. — Тоже не друзья…

Никиту разбудил шум в коридоре и громкие голоса, необычные в госпитале в такую раннюю пору. Он открыл глаза, приподнялся на койке и оглядел госпитальную палату так, словно видел ее еще во сне. Он долго не мог понять, где он и почему перед ним голые белые стены, а возле койки больничная тумбочка с графином воды и мутным стаканом.

Час был действительно ранний. В госпитальном саду были освещены лишь самые вершины деревьев — солнце только что встало.

Под окном закричал петух, и в коридоре раздались громкие сердитые голоса. Никита стряхнул сон и сразу вспомнил все: и то, что он в госпитальной палате, и что он здесь уже много дней, и что не сегодня, так завтра его должны выписать из госпиталя, чтобы послать на поправку домой — в Черемхово.

«О чем они там шумят?» — подумал он, покосившись на дверь, и поспешно накинул халат. Потом он сунул ноги в туфли и шагнул к окну. — «Может быть, привезли раненых, новых раненых…»

Он распахнул створки окна и выглянул на улицу.

Ни в госпитальном дворе, ни в саду рядом, не было видно ни одного человека, ни одной повозки.

Солнце сползало вниз по деревьям к заросшим сорной травой дорожкам сада. Рыжий петух с упавшим на сторону пунцовым гребнем, высоко поднимая ноги и воровато озираясь, подкрадывался к стайке кур, пасущихся на разрытой клумбе.

«Нет, никого негу», — подумал Никита и хотел вернуться к койке, но раздавшиеся за дверью голоса снова заставили его насторожиться и прислушаться.

— Не дозволено, говорю тебе, не дозволено, — услыхал он голос санитара. — Порядок нарушаешь… Уйди без греха, а то не посмотрю, что раненый — насильно, под ручки, выведу… Потом жалуйся…

— Оставь ты меня… Отойди, слышь, отойди… — раздался в коридоре другой голос, злой и нетерпеливый.

Никите показалось, что это говорит Василий Нагих. Забыв о раненой ноге, он бросился к двери.

За стеклом в коридоре действительно стоял Василий. Он был в желтых от пыли сапогах и с большим холщовым мешком на плече. Левая рука его была забинтована и висела на перевязи.

— Василий! — крикнул Никита и широко распахнул стеклянную дверь.