На публике ты закроешь свой хорошенький ротик на замок и будешь безутешно рыдать по ушедшему папочке! А если посмеешь сказать хоть что-то кроме слов благодарности и приветствия, по возвращению домой мне придется проучить тебя по-настоящему. Поверь, хлыст бьет очень больно. Отныне вся твоя жизнь зависит от моего настроения. Не вздумай мне его испортить.
Он наконец ослабил хватку, и я смогла дышать. Схватившись за горло обеими руками, я начала судорожно втягивать грудью воздух.
В его серых глазах не мелькнуло и тени раскаяния.
Как ни в чем не бывало, он распахнул гардероб и быстро переоделся. Для человека с серьезным ранением он выглядел довольно собранно. На ногу он прихрамывал, не более того.
Завтрак прошел в гробовом молчании. Все также уютно потрескивал камин и также ярко сияла люстра из хрусталя под потолком.
Скользнув по мне цепким взглядом, Мардоре подозвал прислугу.
— Найдите для моей будущей жены какой-нибудь черный шарфик, чтобы прикрыть шею. Эти красные пятна безобразны!
Я вздрогнула от его восклицания, но тут же опустила взгляд обратно в тарелку.
Мысли о похоронах отца полностью завладели моим сознанием. Как лавировать в потоках постоянно меняющегося настроения будущего мужа, и не нарваться на рукоприкладство, я пока не понимала. Было такое чувство, что хоронят не Эдуарда Якоби, а меня.
После завтрака к дому подъехало два черных бронированных внедорожника.
Мне на плечи накинули отороченное дорогими мехами длинное черное пальто, и я покорно просунула свою тонкую руку под локоть Мардоре.
— Мы пойдем через проспект. Люди должны видеть, что мы снова вместе в этот печальный день, — скомандовал он, и я подчинилась.
Шествие началось. Черная шляпка с вуалью прикрывала мое бледное лицо, но на нас все равно оборачивались.
«Это его невеста! Невеста господина Мардоре…»
«В этот печальный день он готов поддержать ее…»
«Какая красавица…как ей идет черный цвет», - летело нам вслед.
Нас фотографировали. Нанятые Мардоре фотограф из СМИ, случайные прохожие – всем хотелось запечатлеть нашу пару.
Наконец мы дошли до конца проспекта. Люди Мардоре услужливо распахнули перед нами дверцу внедорожника, и вскоре мы оказались внутри.
Ровно в полдень все собрались у изголовья отцовского гроба в огромной часовне. Черная шляпка с вуалью прикрывала мои заплаканные глаза. На лице Мардоре стояла печать глубокой печали. К нашей паре подходили незнакомые мне люди и высказывали свои соболезнования.
Опасаясь гнева Романа, я лишь кивала и всхлипывала.
