Берия на мгновение задумался, потом выдал:
— На Трофименко у нас ничего нет. Он чист по всем линиям — и по нашей, и по версии потомков. Обычный генерал выше среднего. Не гений, но и не полный неумеха, как многие нынешние. Думаю, в роли командующего армии, находящейся в жесткой обороне, на первых порах он будет выглядеть вполне прилично. Корпуса, по крайней мере стрелковые, в ближайшее время ты все равно отменишь. У «потомков», кстати, в армиях тоже нет корпусов, только дивизии.
— Хорошо, Лаврентий, — кивнул Сталин, — у нас много командующих действующими армиями, которые менее компетентны, чем генерал Трофименко и в самое ближайшее время мы определим, кто из них нуждается в замене.
На этом все. Цели определены, задачи поставлены. За работу, Лаврентий.
23 августа 1941 года. 22:45. Брянская область, райцентр Сураж.
Патриотическая журналистка Марина Андреевна Максимова, внештатный корреспондент «Красной Звезды».
Колю Шульца, как он от меня ни прятался, я все-таки отловила после этой его службы и прижала к забору, то есть на скамеечке «под фонарем», куда он вышел покурить.
Черт с ним, с этим Максиком Тимофейцевым, пусть он хоть сгниет в тюрьме, поганый изменник Родины, у меня теперь новое увлечение и новая любовь. Коля он умный, образованный, патриотично настроенный по отношению к России, но, Господи, какая же овсяная каша у него в голове вместо мозгов. Все там перемешалось в ужасных пропорциях — большевики и демократы эпохи Временного правительства, Ленин, Троцкий, Сталин с Кларой Цеткин и каким-то Бернштейном, социальные вопросы с национальными.
В принципе, Коля в этом совсем не одинок, тут у всех такая каша в головах, вызванная идеологической накачкой, что только держись. Но сейчас я все-таки о Коле, остальные меня волнуют мало, пусть с ними НКВД разбирается, если захочет.
Итак, сидим мы с Колей на скамеечке и тихонечко беседуем… ну как беседуем, в основном я объясняю ему, как выглядят эти события из нашего не такого уж и волшебного далека. Ну, чтобы он случайно не спутал, кого из немецких деятелей стоит ругать, а кого хвалить, но с чрезвычайной осторожностью.
Общество наше сейчас как рой разъяренных шершней, одно неосторожное слово — и сожрут живьем, как мальчика Колю из Уренгоя…
— А он, что был немец? — спросил меня Николай, когда я рассказала эту историю.
— Почему был? — переспросила я. — Он есть, но только он не немец, а просто малолетний дурак, которого заставили говорить своим ртом чужие слова.
