Время стрелять

А когда внук пришел давать присягу, так он просто обалдел, как меня увидел, даже слова все забыл!

Дядя Коля продолжал свои воспоминания, перескакивая на то, как он когда-то в высшей степени романтично познакомился со своей будущей, первой и единственной, супругой: он — офицер-пограничник, она — геолог. После недели знакомства он сделал девушке предложение, и вот они уже сорок два года как вместе!

Николай Сергеевич подолгу рассказывал о том, как он служил, как встречал Фиделя Кастро и других глав государств, как тяжело переживает развал СССР и другие проблемы бывшей сверхдержавы.

Сейчас полковник тоже не сидел без дела — он был председателем кооператива гаражей, и ему, как он говорил, хватает забот и не хватает нервов. Узнав, что Павел работает в охранной фирме, полковник сказал, что, наверное, мог бы устроить парня к себе в гараж, потому что нынешние сторожа уж больно много пьют, а он это дело не одобряет, тем более что оно может привести к беде.

Воспоминания дяди Андрея были другого рода: о том, как он пришел учеником токаря на завод, о том, как освоил мастерство и всю свою жизнь отдал производству, а теперь получает жалкие копейки, тяжело болеет, не может вставить себе зубы, семь лет не имеет возможности съездить на рыбалку.

А о рыбалке оба мужчины могли говорить часами, и каждый из них преподносил все более невероятные истории о том, где, когда и сколько рыбы он наловил.

Соседи очень любили обсуждать свои болезни, придавая им таинственный, порой мистический вид, и у Морошкина даже складывалось впечатление, что таких болезней, как у его соседей, раньше ни у кого еще и не случалось.

Однажды дядя Коля рассказал о том, как он на некоторое время оставил службу в армии и пошел учеником токаря на завод имени…

— Так это же мой завод, Николай Сергеевич! — прошамкал беззубым ртом Андрей и восторженно сплющил свои полные губы. — А какой цех, первый?

— Так точно, Андрей! — отчеканил отставник.

Дяде Мирону было семьдесят три года. Лицом он очень смахивал на Жана Габена, которого Павел знал по нескольким очень старым черно-белым фильмам. Глядя на Мирона, Морошкин проникался почтением к двойнику великого киноактера, но когда старик «оживал», то все его былое величие распадалось. Особым коньком Мирона были острословные стишата, которые он время от времени напевал, а скорее наговаривал своим отнюдь не певческим, хриплым голосом.