Я реально провалялся в каком-то состоянии бреда на протяжении двух дней, и только появление сына заставило меня немного включиться. Но когда он молчал, меня опять роняло в воспоминания:
Вот она, точка, вот он, финал."
"НУ да, предположим, сейчас мне ребёнка никто не отдаст, мне надо установить отцовство. А если не моя? Какая, нахрен разница, что не моя? Вот что я буду делать, если моя?
Как я Алёне в глаза смотреть буду, что я ей скажу?
Что облажался?
А то она сама не знала.
— Мать как?
— Тебя это не касается. — Сказал Гордей, подводя меня к своей машине.
Даня прыгнул за руль, сын усадил меня на заднее сиденье, но я, поддавшись мимолётной слабости, тут же завалился на бок и прикрыл глаза.
Ехали до города полтора часа, сразу повернули в роддом. Опираясь на сына, я зашёл и на посту произнёс:
— Мне ребёнка надо. Привозили вас тут одну роженицу.
Мне, конечно, никто ничего объяснять не собирался, никто меня пропускать не собирался в отделение, мне уже было так плевать, что я готов был зайти просто так.
Но меня оттеснил Данила, наклонился к стойке, что-то быстро и тихо заговорил.
Нас провели в отделение.
— Она в боксе для отказничков. Слабенькая же. — Тихо произнесла медсестра, и я прикрыл глаза.
Я не хотел её даже видеть.
— Надо тест днк сделать.
— Хорошо, вы заявление напишите, уже скоро будет готов.
Я поспешно кивнул.
— С матерью?
— С матерью сейчас работают специалисты, и да, нам пришлось заявить.
Но меня все равно повели к боксу отказничков.
Ненужный ребёнок.
Никому, твою мать, ненужный ребенок, на которого я смотрел сквозь стекло, сквозь пластик кувеза.
Слишком маленькая, что ей велика была даже шапочка.
У меня таких не было малышей.
У меня что, Зина крупная, розовощёкая была, со складочками на коленочках, на локтях, ну а про Гордея уж вообще молчу, он богатырём сразу родился, и Алёна с ним намучилась, как не знаю кто.
А это лежала, разевала беззубый ротик, искала титьку, не находила, взмахивала ручонками, пыталась укусить себя за пальцы, но только на них были варежки.
А сердце засбоило с такой силой, что у меня дыхание перехватило, я упёрся лбом в стекло и готов был ещё несколько раз для надёжности долбануться.
Ребёнок никому ненужный.
И это допустил я.
Ребенок-грех.
Грех, который мне надо будет замаливать, ребёнок, который, твою мать, ни в чем не виноват.
Меня долбануло это осознание с такой силой, что ноги подкосились.
Я перевёл взгляд на Гордея.
Он стоял белее мела, тяжело дышал.
А потом, прикрыв глаза, произнёс.
