Все ради тебя (СИ)

Когда-то давно он был ближе всех на свете. После того как мама заболела…он был…моим якорем. Моим единственным, родным человеком. А потом…

— Да брось! — тянет нагло, и я чувствую, как приближается, так что сжимаю стол еще сильнее, — Хвостик…

Ну вот, пожалуйста. Не зря сжимала. Если бы нет, уже налетела бы и разбила его самодовольную рожу! Адам научил меня бить правильно, так что на это я еще как способна.

Но я не опущусь до этого! Еще чего! Чтобы он понял, как его предательство до сих пор занозой сидит под кожей? Ну уж дудки; это без меня.

— Советую не называть меня так.

— «Сёветюю ни нязивять миня тяк!» — передразнивает, раздув щеки.

Нет, он серьезно считает себя бессмертным?!

Шумно выдыхаю. Андрей, прикрыв глаза, старается не заржать. Ну разумеется! Чего ему переживать?!

Паша расширяет глаза как чертов клоун, после вздыхает театрально устало.

— Черт, Хвостик, ты такая серьезная. Брось, давай зароем топор войны? Наконец-то.

— Когда женщина говорит «нет»…

— Я еще раз повторяю, Лиза. Я просил его ждать снаружи.

— Ну да. Когда тебя кто-то из твоих детей слушал, да?! Какой отец, такой и выхлоп?!

Знаю, возможно, это перебор…хотя! Черта с два! Я еще убавила дозу яда, и пусть радуется вообще!

Хочу задеть максимально сильно. Вот прямо с мясом вырвать кусок, как он всегда поступает! Только получается слабо… Андрей вместо хоть какой-то отрицательной реакции — улыбается шире.

Издаю звук что-то между «кх-х-х…» и лягушачьим кваком. Видимо, на этом месте нужно растечься лужицей и радостно хлопать в ладоши? А может быть, забыть все, что он сделал?! Как вам такое?! М?! Ведь в наше время сказать — всегда достаточно, да?

Морщусь, но не успеваю вставить ни одной шпильки, Адам вдруг шепчет.

— Ты — риелтор. Я тебя вспомнил…

Слежу за его взглядом, направленным на Андрея. Тот ухмыляется, кивает, как будто представляясь. Встревает Али.

— Что-то вроде того.

Смешно. Ха. Андрею вот очень, да и Паше тоже. Он влезает без мыла. А то вдруг о его персоне забудем, да?

— Признайся честно, ты рада меня видеть.

— У тебя болезнь? — саркастично выгибаю брови, — Что-то на ментальном, м? Так может ты обратишься по назначению?

— Я не желаю тебя видеть, плохо объяснила?!

Зачем ты это говоришь?! Замолчи! И почему…черт возьми, почему ты чувствуешь себя такой, блядь, маленькой как по щелчку пальцев? Ранимой и одинокой. Из-за того, что он назвал тебя твоим детским прозвищем? Тогда дело труба…

Но я не могу ничего изменить. Пытаюсь, честно, а не могу.