Все сложно

Торопливо мне обо всем доложил и сбежал, отдав отцу трубку.

— Телефоны им выдают трижды в неделю. Так что на связи он будет не каждый день.

— Ты уверен, что это нормально? А вдруг что-то случится?

— Не паникуй. Если что-то случится, нам сами позвонят. Да и что случится? Это закрытая территория.

— Ладно, — соглашаюсь я, нажимая на кнопку лифта.

— Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Поеду к ней где-то через пару часов.

— Ясно. Тебе что-нибудь привезти?

— В смысле из Лондона!

— Ах, это… Нет. Спасибо, Боря.

— Я соскучился.

Всего сутки тебя не видел, а…

— Ой, у меня лифт приехал. Сейчас, наверное, связь отвалится. Пока!

Не сказать, что я не думаю о Победном. Или что мне не льстит его настойчивость. Я даже почти уверена, что вместе пережить это всё нам с ним было бы гораздо легче. На фоне творящегося в жизни Армагеддона даже его предательство уже не кажется страшным. Есть в этой жизни гораздо более ужасные вещи. Но… Но. Есть Олег. Есть моя вина перед Котькой. Есть неизвестность по поводу того, что нас всех ждёт.

И тут каждый шаг в сторону неизвестно чем обернётся.

— Ну слава богу! Где ты ходишь?! — Олег обнимает меня с порога, прижимает к себе. Это одновременно хорошо и… лишне. Я веду плечом, сбрасывая его руки.

— Давай, пожалуйста, без этого? — прошу, отводя взгляд.

— Что она тебе сказала?

Я и впрямь не понимаю, о ком он.

— Думаешь, что кто-то может застыдить меня больше, чем я сама? Перестань.

— Я думал, что вчера между нами всё изменилось.

— Ничего не изменилось. Кроме того, что вчера мы очень остро нуждались друг в друге.

— Да… Конечно. Ты права. Просто это как-то странно — трахаться ночью, а наутро делать вид, будто ничего не произошло.

— И не обсуждать этого. Я прошу… так будет проще. Мы не должны в этомувязать. Да, это правильное слово. Так что… Я заскочу к Котьке, а потом на работу. Сможешь меня сменить после двенадцати?

Так проходит еще два месяца моей жизни. Моей тридцать девятой осени. Больница, работа, секс — когда совсем невмоготу становится. Ему… А я не отказываю.

Прогибаюсь, раздвигаю ноги, если он посреди ночи приходит. Укачиваю его и лаской унимаю боль. И чем хуже становится Котьке, тем чаще его срывы. Тем меньше я вовлекаюсь в происходящее, вновь и вновь возвращаясь к своей марионеточной роли. Нет сил. И надежд нет, что я когда-нибудь себя прощу. Это замкнутый круг. Я наказываю себя за то, что делаю, тем, что делаю. Я одну боль подменяю другой.

— М-м-м? — У Котьки была плохая ночь, я осталась ночевать с ней.