Вторая Отечественная

И его света оказалась достаточно, чтобы разглядеть встревоженные, напряженные и испуганные лица селян, собравшихся на небольшой сельской площади у дома старосты. А заодно и бескровно-восковые, навеки застывшие лица убитых мной австрияков, сваленных в кучу посреди площади… Гробовую тишину прерывают редкий лай собак и все более громкие, бодрые крики петухов, встречающих рассвет нового дня.

Даже как-то странно – я не раз бывал в сельской местности в своем настоящем, и крик петухов для меня всегда ассоциировался с чем-то пасторально деревенским, тихим и умиротворенным.

Этот крик пусть и на доли секунд, но возвращал меня в детские воспоминания – например, в те мгновения, когда я помогал еще крепкой тогда бабушке ходить с козами, да валялся в стогу сена с взятой в школьной библиотеке книжкой… Очень жесткий контраст с тем, что я вижу сейчас. И пусть это все происходит вроде бы и не по-настоящему – все мое тело, все органы чувств воспринимают окружающий мир абсолютно реальным. Иногда кажется, что виртуальной была как раз вся моя прошлая жизнь, а настоящее вот оно: тела мертвых австрийцев и напуганные грядущей расправой селяне…

– Вот что, братья-славяне. Выбор у вас невелик. Или уходите в лес, и забиваетесь в самую его чащу, насколько возможно глубоко – да молитесь, чтобы австрияки вас не нашли. Но тогда мне нужны добровольцы – все те, кто способен взять оружие в руки и готов драться до конца. Из них я сам отберу годных сражаться мужчин и постараюсь задержать погоню, коли она будет… Или же я ухожу только с Любавой и ее семьей, а вы остаетесь в селе, в надежде на австрийскую милость… Только сразу скажу: надежда эта очень зыбкая.

Убито четыре офицера, восемь солдат с унтерами – и среди офицеров как минимум один подполковник. За их смерть отомстят даже невинным, даже тем, кто вообще не при делах… Тем более вы русины – сами слышали, что австрияки устроили настоящие гонения на русинов на подконтрольной им земле. Решать вам, но решение нужно принять очень быстро. Иначе просто не успеете уйти…

Молчат. В глазах застыл ужас, неприязнь, растерянность… страх. Но во взглядах некоторых мужчин, обращенных на убитых австрияков, в основном тех, кто помоложе, я замечаю и мстительное удовлетворение. Когда же пара молодых парней, лет семнадцати-восемнадцати, не больше, поднимают на меня глаза, то в их взглядах я читаю и одобрение, и огонек бойцовского задора.

Молодые. Азартные.