На то были очень веские причины. Мне… пришлось, отец! Мне пришлось!
Глава 42
«Эм… и как это понимать? И что все это значит?»
Ощущая себя закоренелой преступницей, оглушенная тревожным стуком сердца, Стася вцепилась в дверной косяк, дабы удержаться на ватных ногах.
Умом понимала, что подслушивать нехорошо. Но за неимением иных вариантов, выбирать ей не приходилось. Затаив дыхание, она прислушалась.
Весьма своевременно, ведь Костров-старший негодующе выплюнул:
— Причины? Что же это за причины такие, из-за которых приходится семью рушить? Через себя переступать? Жену предавать? Скажи мне, сын! Скажи!
Но Ян не проронил ни звука.
Замкнулся в себе. Выждав не менее минуты, но так и не дождавшись от него ответа, Сергей Алексеевич устало выдохнул:
— Молчишь. Ты снова молчишь. Что тогда, что сейчас. Как воды в рот набрал! Да только ведь глаза не спрячешь, сын! Я вижу твою боль. Я чувствую ее, как свою собственную. Хоть молчишь ты, хоть нет. ВИ-ЖУ! Тебя это терзает. Угнетает. Лишает покоя. Ты увядаешь на глазах.
Сам на себя не похож стал. Напрасно, Ян. Напрасно ты в себе все держишь. Хоть мне доверься! Отцу своему! Неужели, я не пойму тебя? Неужели, осужу? Выговорись, наконец! Легче станет. И тебе, и нам с матерью. Столько лет прошло, а мы все в неведение живем. Гадаем без конца, что же у вас со Стасей на самом деле произошло? Уж извини, но твоего «я ей изменил, она об этом узнала, мы разводимся» как-то недостаточно для полноты картины!
— Почему? — отрешенным и совершенно чужим голосом отозвался Ян.
— Да потому что, верится в это с большим трудом! — наседал его отец.
— И в голове не укладывается от слова совсем! У вас ведь… такая любовь… была!"
"Послышался скрежет отодвигаемого стула. Затем, тяжелые напряженные шаги. А спустя мгновение, с дико колотящимся сердцем, Стася отпрянула от двери, так как в небольшую щель увидела Яна. Он стоял спиной к ней, упираясь кулаками в массивный подоконник. Переместившись так, чтобы не попасться ему на глаза, она вновь прислушалась к звукам и шорохам, доносящимся из гостиной.
И только через пару секунд до нее дошло, что это были за звуки. Так дышал Ян. Хрипло и надрывно. Еще и подоконник он стискивал, заставляя тот жалобно скрипеть от его мощной хватки. А потом, вдруг, Ян заговорил. Не оборачиваясь, глядя строго в окно, тихо произнес:
— Я… не умею исповедоваться. Никогда не умел. Сложно мне все эти… откровения даются. Даже с самыми близкими людьми. Сам ведь знаешь.
— Знаю, — снисходительно пробормотал Сергей Алексеевич.
