Взять живым!

Ромашкин вспомнил: вот так же на подходе к первой траншее под Москвой его ударила красная трассирующая пуля, впилась огненной осой. И сейчас при одном воспоминании заныло в груди, и на спине под лопаткой, где вылетела пуля.

Ветер стал обдавать тошнотворным сладковатым запахом.

— Это чем воняет? — спросил Вовка.

— Трупы, — ответил Ромашкин.

— Разве их не убирают?

— В нейтральной зоне не всегда можно убрать. Когда вышли в первую траншею, командир взвода лейтенант Сиваков пояснил:

— Один день будете в этой траншее, чтобы оглядеться, изучить местность.

В наступление пойдем завтра. Нам приказано овладеть высотой, которая перед нами, уничтожить там фашистов и в дальнейшем взять деревню Коробкино — ее не видно, она в глубине обороны немцев, за этой высоткой. Можно отдыхать, спать в блиндаже и в траншее. Дежурить будете парами по два часа. — Взводный объявил, кто с кем и в какое время будет дежурить. — Задача наблюдателей: своевременно обнаружить и подать сигнал тревоги в случае контратаки противника.

Лейтенант Сиваков, видно, опытный фронтовик, у него суровое, загорелое лицо, орден Красной Звезды и медаль «За отвагу» на груди.

Молчаливый — разговаривал только командами. Ромашкин знал — в штрафные роты подбирали волевых, опытных офицеров, они пользовались правами и получали оклады на одну ступень выше штатной должности: взводный — как командир роты, ротный — как комбат. Ромашкину хотелось поговорить с лейтенантом, рассказать, что он такой же фронтовик, но мрачный вид Сивакова не располагал к доверительной беседе, да и ни к чему она — все здесь временное: взвод, рота, бойцы, командиры, даже сама жизнь. Ромашкину доводилось видеть, в какое пекло бросали штрафников: через несколько часов от роты оставалось немного. Собственно, шли штрафники в атаку наравне со всеми, только на самом тяжелом участке, обычно они атаковали решительно, до последней возможности, ведь каждому надо искупить вину кровью, пока не ранит, надо идти вперед.

Когда рассвело, стало видно поле, на котором лежали убитые фашисты, высота, окаймленная траншеей, кустарник в лощине.

— Сколько часов валяется, — с сожалением сказал Штымп.

— Каких часов? — не понял Ромашкин.

— Разных — ручных, карманных.

— А вон — у каждого фрица, наверное, есть часы. Надо бы ночью туда слазить.

По распределению взводного Ромашкин попал дежурить в паре с Нагорным — человеком с какой-то неопределенной внешностью: худощавый, опрятный, лет сорока, но серые глаза такие усталые, будто прожил сто лет.