За миг до полуночи

Потом посмотрела на метку и кивнула:

– Судя по всему, кровь, – сказал Алексей, имея в виду бурые пятна. И Нечаевой: – Откуда?

– Наина Львовна, вы же понимаете, что узнать, кому принадлежит кровь на платке – это только вопрос времени, – мягко сказал Алексей. – Мы же не дети. А кровь на платке, я в этом уверен, принадлежит потерпевшему. Факт изъятия платка из сумочки госпожи Нечаевой будет зафиксирован в протоколе. Так, Александр Юрьевич?

– Именно, – кивнул следователь.

Дмитрий Сергеевич Сажин явно боролся с собой.

– Я его не убивала, – торопливо сказала Нечаева.

– Откуда на платке кровь Лопухина? – спросил Алексей. – Вы протерли им орудие убийства, так? Наина Львовна, охранник видел, как вы шли к туалетам. Какой смысл скрывать?

– Но я его не убивала! – повторила Нечаева.

– То есть, когда вы увидели Лопухина, он был уже мертв?

– Тогда почему вы это сделали? Почему вы покрываете убийцу? Ведь вы знаете, кто убийца?

Нечаева молчала.

Алексей заметил, как при этих словах вздрогнула Ада Станиславовна. Он тоже боролся с собой. Надо дожать. Если Нечаева не убийца, она кого-то покрывает. Кого? Сажина? Монти? Одну из своих подруг? Стаса? Это как раз маловероятно. Но все остальные… Поступок Нечаевой объяснить можно. Если убийца – человек, который ей не безразличен.

Монти во все глаза смотрел на платок.

– Наина Львовна, я вынужден буду задержать вас до выяснения обстоятельств, – сказал следователь. – Эту ночь вы проведете за решеткой.

– Что вы себе позволяете! – возмутился Сажин.

– Я думаю, этому пора положить конец.

Алексей удивился. Это был голос Людмилы Федоровны. Она посмотрела на Нечаеву, на Аду и сказала:

– Извините, но я должна сделать это ради своей дочери. Какой смысл теперь скрывать? Матвей хочет узнать, кто его мать.

– Наконец-то! – торжествующе воскликнул Монти.

Сначала она думала, что устроилась лучше своих подруг. Не то чтобы Ада хотела кому-то утереть нос, она просто привыкла к тому, что ей достается все самое лучшее. Ная моталась по пустыне, Люся оплакивала своих родных, работала с утра до вечера, Ада же, пережив бурю, вновь погрузилась в сладкое оцепенение. Теперь она ходила на лекции одна.