– Как я помню, – заявил он, – вы сказали, будто вам и в голову не приходило, что свидетели, выступавшие на предварительном слушании дела, могли ошибочно принять ваш голос за голос мистера Инглторпа. Разве это не вызывает удивления?
– Нет, я так не думаю. Мне сказали, что произошла ссора между моей матерью и мистером Инглторпом. Я не допускал мысли, что это не так.
– Даже после того, как служанка Доркас повторила услышанные ею некоторые фрагменты этой ссоры?… Фрагменты, которые вы должны были узнать?
– Я их не узнал.
– Должно быть, у вас очень короткая память!
– Дело в том, что мы оба были сердиты и в запальчивости наговорили больше, чем следовало. В самом деле, я почти не обращал внимания на слова моей матери.
Недоверчивое хмыканье мистера Филипса явилось триумфом его судейского искусства.
Он перешел к вопросу об анонимной записке:
– Вы чрезвычайно кстати предъявили эту записку. Скажите, вы не обратили внимание на нечто знакомое в почерке, которым она была написана?
– Нет.
– Вам не кажется явным сходство с вашим собственным почерком… несколько небрежно измененным?
– Нет.
Я так не думаю.
– Я утверждаю, что это ваш почерк!
– Нет!
– Я утверждаю, что, стремясь доказать свое алиби, вы сами придумали эту фиктивную и довольно неправдоподобную ситуацию и сами написали записку, чтобы подкрепить свое заявление.
– Нет.
– Разве не является фактом, что, в то время как вы, по вашим словам, находились в глухом, редко посещаемом месте, в действительности вы были в аптекарской лавке в Сент-Мэри-Стайлз, где под именем Алфреда Инглторпа купили стрихнин?
– Нет, это ложь.
– Я утверждаю, что, надев одежду мистера Инглторпа и нацепив черную бороду, подстриженную наподобие бороды этого человека, вы были там и записали его имя в регистрационной книге аптеки!
– Это совершеннейшая неправда.
– В таком случае я предоставляю присяжным убедиться в действительном сходстве почерка в анонимной записке, подписи в регистрационной книге аптеки и вашей собственной подписи! – Высказав эти обвинения, мистер Филипс сел с видом человека, исполнившего свой долг, но тем не менее приведенного в ужас подобного рода подделкой.
Было уже поздно, и после этого заявления обвинителя судебное заседание отложили до понедельника.
Я обратил внимание на то, что Пуаро крайне обескуражен. На лбу у него, между бровями, пролегла морщинка, которую я так хорошо знал.
– В чем дело, Пуаро? – поинтересовался я.
– Ах, mon ami, дела идут плохо… плохо!
Помимо моей воли я почувствовал облегчение.
