В светло-сером платье с белой рюшкой на запястьях, падавшей на ее изящные руки, Мэри выглядела очень красивой. Порой ее лицо принимало непроницаемое, совершенно непостижимое, как у сфинкса, выражение. Она была очень молчалива, едва вступала в разговор, и все-таки каким-то странным образом сила ее личности доминировала над всеми нами.
А маленькая Цинтия? Она подозревала. Мне показалось, что она выглядит очень усталой и больной. Вялость и некоторая неловкость ее манер были очень заметны. Я спросил, не больна ли она.
– Да, у меня ужасно болит голова, – призналась Цинтия.
– Не хотите ли еще чашку кофе, мадемуазель? – участливо предложил Пуаро. – Это восстановит ваши силы. Кофе незаменим при mal de tête![18] – Он вскочил и взял ее чашку.
– Без сахара, – попросила Цинтия, видя, что Пуаро потянулся за щипчиками, намереваясь положить ей сахар.
– Без сахара? Вы отказались от него в военное время, да?
– Нет, никогда не пью кофе с сахаром.
– Sacre![19] – пробормотал Пуаро, передавая ей наполненную чашку.
Никто, кроме меня, этого не слышал. Я с удивлением посмотрел на моего друга. Его лицо отражало сдерживаемое возбуждение, а глаза стали зелеными, как у кошки. Так было всегда, стоило ему увидеть или услышать нечто важное. Но что привело его в такое состояние? Обычно я не отношу себя к категории глупцов, однако должен признаться, что ничего необычного не заметил.
В следующую минуту открылась дверь и появилась Доркас.
– Сэр, вас хочет видеть мистер Уэллс, – обратилась она к Джону.
Я вспомнил это имя.
Оно принадлежало адвокату, которому писала миссис Инглторп накануне своей гибели.
Джон немедленно поднялся:
– Проводите его в мой кабинет! – Затем обратился к нам. – Это адвокат моей матери, – объяснил он и добавил более тихо: – Уэллс также является коронером.[20] Вы понимаете. Может быть, вы хотите пойти со мной?
Мы согласились и вместе с ним вышли из комнаты. Джон шел впереди, и я, воспользовавшись случаем, прошептал Пуаро:
– Значит, все-таки будет следствие?
Пуаро с отсутствующим видом кивнул.
Он казался настолько погруженным в свои мысли, что меня охватило любопытство.
– В чем дело? Вы не слушаете, что я говорю!
– Это правда, друг мой. Я крайне озабочен.
– Почему?
– Потому что мадемуазель Цинтия пьет кофе без сахара.
– Что? Вы не хотите говорить серьезно?
– Однако я очень серьезен. О, есть что-то, чего я не понимаю… Мой инстинкт был верен.
– Какой инстинкт?
– Тот, что вынудил меня настоять на проверке кофейных чашек.
