Захват Московии

Полковник сделал ему знак:

— Ты молчи, вчера уже пугал народ… За это еще отдельное спасибо с тебя…

— Да я, товарищ полковник, душой и телом… — Сержант по-собачьи подобрался к столу.

— Не телом, а делом должен быть предан, делом!

Сержант закопошился, не решаясь дотронуться до бутылки:

— А как же! А помните, товарищ Майсурадзе, ту официантку, что в подсобке остатки пива из бокалов в один сливала, а потом его воздухом через соломинку надувала, чтобы пена была и за свежее пустить?.. Я протокол пишу, а она говорит: «А чего такого, панику развели, чистое же?.

Полковник выслушал его, потом руки его прошвырнулись по столу, подцепили бокузанчик с коньяком:

— За встречу двух индивидуумов, которые друг другу симпатичны и могут быть очень и очень полезны!

Мы чокнулись, сержант сделал движение, но полковник пришикнул:

— Эту пропуссститть! Отсссставиттть! — и сержант, ворча, убрался в угол, а полковник взял корзинушку с моими вещами и, обойдя стол, поставил её передо мной (я ощутил запах одеколона, блёсткие светлые глаза близко от меня): — Прошу! Состав преступлений хоть и налицо, но они не столь велики, чтобы начинать дело, хотя, не скрою, в картотеку подозрительных личностей вы уже занесены…

— Почему так? Я часто хочу ехать-ехать… Зачем картотека?

— О, это чистые формальности, автоматика, всё в наших руках… Бог высоко, Интерпол — далеко… По ходатайству можно карточку раньше времени изъять…

Ну хорошо.

— А паспорт? — невольным фальцетом спросил я.

Полковник кивнул, откусывая печенье:

— На регистрации. В конце обеда вручу лично.

— Какая такая эдакая регистрация?.. Я думал — справка…

— Справка об утере есть, вот она, пожалуйста, готова. Видите, на какой красивой бумаге, какие печати… фиолетовые… с хвостиками, бесподобный шрифт… Вот, написано, что регистрационная карточка утеряна, о чем заявлено по месту утери… покажете на границе, если что… Всё, чист перед вами!

— Спасибо, да, большое! Но паспорт… не отходя от кассира…

Пальцы его сплясали что-то мажорное, кружевное, ажурное:

— Будет паспорт! Еще один любимый тост Сталина — за дружбу между народами! Для него все были равны, все его родные дети! Мы немцев очень любим, уважаем…

— А чего их любить-уважать? — вдруг подал шаткий голос Пьянчаткин.