Захват Московии

Вот, чужие люди заходом греют… Спасибо тебе, братан, хоть на допросе язык шевелиться будет!

— Ничего, хорошо… Я понимаю… Я сам… Язык шевелится… Себя шевелит.

Он поворочался, почесался, допил из стаканчика:

— Этот винт ебучий постоянно колоть надо… Это не герыч: раз сделал — и полдня тихо торчишь… Это ширево в приходе переёбывает, а потом через полчаса отпускает… И всё по новой. Уже сил нет. Про жизнь забыл, живую манду год не видел, а чего на неё смотреть? Под кайфом — не можешь, без кайфа — не хочешь… От винта чувырло, как чайник, распухло! Вен нет, поверишь? Дырки гноятся!

И он закатал рукава, показывая на сгибах рук что-то чёрное, ужасное.

— Поверю, да… вижу… яблон ебатый…

Он ещё что-то говорил на своём тайном языке, из которого я мало что понимал, а переспрашивать не хотел. Только вписал в дневник, на полях, два слова: «драп» и «ширакет», надо будет потом уточнить.

В окошке под потолком потемнело.

Джанки затих, задремал, неестественно согнувшись на досках.

Я продолжал украдкой писать, думая о том, что и фон Штаден вот так собирал свои истории, а потом издал книгой, которая имела успех. Больше того: он получил известность как дипломат, стал ездить с параноиком-пфальцграфом по королевским дворам в поисках денег для захвата Московии, был у масонов, у императора Рудольфа II и даже у самого Стефана Батория, который денег не дал, покрутил пальцем у виска и сказал, что да, Московию время от времени следует разорять и грабить, но захватывать её — гиблое и бесполезное дело, себе дороже станет, куда она денется, на Луну же не улетит?

Часов в восемь Винта увели (уходя, он ещё раз поблагодарил меня за помощь).

Я остался один. Что происходит там, наверху? Но когда попросил Саню узнать у полковника, как дела, он сказал, что этого делать не следует, а полковник ничего не забывает:

— Да оставь ты их! Они лучше знают!

— Я тебе матрас дам.

На остаток денег он принёс из ларька курицу-гриль — ничего другого не было, но птица была вкусная.

Мы съели половину, остальное я спрятал к пирожку и половинке чакрапури (раньше бы выкинул остатки, а сейчас — уже нет, знаю им цену). Больше писать я уже не мог — рука устала.

Я прилёг на доски (подальше от того места, где недавно лежал джанки).